Проклятый Врач. Том II - Дмитрий Лим

Жека сел. Медленно, опираясь на здоровую левую руку. Его лицо было серым, покрытым каплями пота, но глаза прояснились. Кровопотеря остановилась, давление стабилизировалось. Он дышал ровно, глубоко. На его губах даже появилась тень чего‑то — не улыбки, скорее, удивления.

— Болит меньше, — сказал он, шевеля плечом. — Намного меньше. Как будто… как будто кто‑то влил туда тёплую воду. Стало тепло. И… — он замолчал, уставившись на свой обрубок. — И она шевелится.

— Что шевелится? — я подался вперёд.

— Нить. Твоя нить. Она… двигается.

Я посмотрел на шов. И обомлел. Полоска моей плоти, которую я использовал как нить, менялась. Она утолщалась, разветвлялась, пускала тонкие, паукообразные отростки вглубь обрубка. Эти отростки ползли по поверхности, как корни растения, ищущие воду. Они вплетались в ткани Жеки — в мышцы, в фасции, в сосуды. И там, где они касались живой плоти, происходила трансформация.

Кожа Жеки вокруг шва темнела. Сначала слегка, как лёгкий синяк. Потом — интенсивнее, приобретая тот самый угольный, обсидиановый оттенок, который я знал по своей руке. Проклятие распространялось. Моя ткань несла его в себе, и теперь, прижавшись к Жеке, она делилась им. Как пересаженный орган, который несёт в себе вирус.

— Лиз, — я отодвинулся от Жеки. — Лиз, ты это видишь?

— Вижу, — её голос был тихим, напряжённым. — Саша, что происходит?

— Симбиоз, — я смотрел на свою руку, на борозду, из которой я отрезал полоску. Она уже затянулась — не зажила, а именно затянулась, как рана на дереве затягивается корой. Новая ткань на месте среза была более тёмной, более плотной. Моя рука регенерировала за счёт… за счёт чего? За счёт Жеки? За счёт связи?

Система выдала очередное сообщение, и на этот раз оно было тревожным:

'СИМБИОЗ: 73 %

ДВУНАПРАВЛЕННЫЙ ОБМЕН: АКТИВЕН

НОСИТЕЛЬ ПЕРЕДАЁТ АНОМАЛЬНУЮ ЭНЕРГИЮ ПАЦИЕНТУ

ПАЦИЕНТ ПЕРЕДАЁТ БИОЛОГИЧЕСКУЮ ЭНЕРГИЮ НОСИТЕЛЮ

ВНИМАНИЕ: ГРАНИЦА МЕЖДУ НОСИТЕЛЕМ И ПАЦИЕНТОМ РАЗМЫВАЕТСЯ'

Семьдесят три процента. Граница размывается. Я не просто зашил ему артерию — я создал живой мост между двумя организмами. Моя проклятая ткань стала проводником, каналом, по которому аномальная энергия текла от меня к Жеке и обратно. Я давал ему силу. Он давал мне… жизнь? Биологическую энергию? Его молодость утекала ко мне, а моё проклятие перетекало к нему?

— Жека, — я схватил его за плечо. — Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится? Рука не немеет?

— Нет, — он посмотрел на меня, и я заметил в его глазах что‑то новое. Не страх. Не боль. Сила. Странная, не свойственная ему уверенность. — Я чувствую… я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно бьётся неровно. Иногда замирает. У тебя что‑то с сердцем, Доктор?

— Карцинома левого желудочка, — ответил я прежде, чем успел прикусить язык. Проклятый симбиоз. Он не только делился энергией — он делился информацией. Жека чувствовал моё сердце, потому что моя ткань, вшитая в его сосуд, стала продолжением моей нервной системы.

— Ерунда, — Жека вдруг улыбнулся. Это была не та ухмылка гопника с района, привычная и наглая. Это была другая улыбка — уверенная, спокойная, почти хирургическая. — Починим. Мы же врачи, верно?

Мы. Врачи. Жека Костромин, гопник с района, только что назвал нас врачами. Во множественном числе. Моя ткань, вшитая в его артерию, переписывала не только его сосудистую систему, но и его личность. Или, может быть, просто открывала то, что в нём всегда было спрятано под слоями бравады и уличного жаргона. Кто знает, кем был Жека до того, как улица сломала его и вылепила из него того, кем он стал?

— Лиз, — я повернулся к ней. — Мне нужно его поднять. Он должен идти. И я должен идти. Если симбиоз продолжит развиваться, я смогу… я не знаю, что я смогу. Но мы должны добраться до осколка.

— Саша, ты в курсе, что ты сделал? — Лиза смотрела на меня, и в её глазах я видел не осуждение, не страх — я видел отчаянное, жгучее понимание. — Ты создал ещё одного носителя. Ты заразил его.

— Я спас ему жизнь, — возразил я.

— Ты спас ему жизнь ценой его человечности, — ответила она тихо. — Саша, посмотри на его руку.

Я посмотрел. Обрубок Жеки, который минуту назад был рваной, кровоточащей раной, теперь выглядел иначе. Тёмная, пульсирующая ткань — моя ткань — закрыла рану, образовав подобие крышки. Но она не остановилась на этом. Она росла. Тонкие, чёрные нити тянулись от шва вниз, к месту, где раньше была кисть Жеки. Они переплетались, уплотнялись, формируя… что? Пальцы? Нет, слишком рано. Но контуры будущей структуры уже угадывались. Моя ткань строила ему новую руку. Или, точнее, копировала мою.

Система:

'СИМБИОЗ: 89 %

ТКАНЬ ПАЦИЕНТА ПРИНИМАЕТ ФОРМУ ТКАНИ НОСИТЕЛЯ

ПОЛНАЯ АДАПТАЦИЯ: 15 МИНУТ'

— Пятнадцать минут, — пробормотал я. — Через пятнадцать минут…

— Что через пятнадцать минут? — Жека встал на ноги. Он стоял — ровно, уверенно, без шатания. Кровопотеря, которая должна была приковать его к полу на сутки, словно испарилась. Симбиоз работал в обе стороны: я давал ему аномальную энергию, а он… он отдавал мне что‑то взамен. Его молодость? Его жизненные силы? Я не знал. Но моё сердце — больное, изношенное — вдруг забилось ровнее. Тупая, ноющая боль в левом желудочке отступила. Опухоль никуда не делась, но давление на ткани ослабло. Будто кто‑то подложил подшипник в расшатанный механизм.

— Ничего, — я закусил губу. — Идём. Веди нас к завалу.

Жека кивнул и двинулся по коридору. Я заметил, как изменилась его походка — раньше он шаркал, сутулился, двигался как загнанный зверь. Теперь он шёл прямо, широко, уверенно. И его обрубок… его обрубок больше не капал чёрной жижей. Он был сухим, тёмным, и на его конце формировались грубые, угловатые отростки, похожие на суставы пальцев.

Лиза катила мою коляску молча. Я слышал её дыхание — ровное, контролируемое. Она не задавала вопросов. Она знала, что вопросов сейчас больше, чем ответов, и что каждый новый ответ порождает десять новых вопросов. Она просто делала свою работу — вела, светила, держала ключ наготове. Моя железная Лиза.

Коридор расширился. Мы вышли в небольшой зал, похожий на распределительный узел. Трубы, вентили, ржавые лестницы, уходящие вниз. И завал — гора бетона, арматуры и земли, перегородившая проход. За ней, если верить Системе, находился четвёртый сектор. Пятый осколок. Наследие моего отца.

Жека остановился перед завалом. Его обрубок дёрнулся, и я увидел, как отростки на его конце шевельнулись — будто пальцы, ощупывающие воздух.

— Вот, — сказал он. — Здесь. Дыхание. Слышишь?

Я прислушался. Да, за завалом