Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

class="p1">Петр Павлович по-стариковски суетился: достал масло, сахар, пряники, батон резать собрался, да нож уронил, с кряхтеньем поднял, обругал себя, как только можно выразиться при женщине, да еще при такой дорогой гостье, ополоснул чайник горячей водой, чтоб заварить свежий чай.

Анна вымыла руки и взялась ему помогать. Из своей сумки достала домашнюю шаньгу с картошкой.

— Что так долго нынче в деревню-то не едешь? Завсегда уж в эту пору там жил. Бывало, погляжу: ходишь, топчешься, чем-нибудь занимаешься. А нынче нет и нет… Уж думала иной раз: ладно ли все? Сегодня нарочно в город первым автобусом поехала, чтоб пораньше управиться и выбрать время, наведаться к вам, узнать, все ли живы-здоровы.

— Вот сижу как байбак, нагрезил на свою голову. Видно, и вправду — не живи, как хочется, а живи, как Бог велит.

— Это уж так. Я вот еще перед Пасхой собиралась, да вот когда вышло… Сам топором по пальцу тюкнул — ничего делать не мог: как уедешь? Потом ждали, когда корова отелится. То да се. А время идет… Ваши-то когда приехать сулятся?

— Скоро приедут. Думаю, через неделю дома будут. Да вот забота: мне бы к их приезду в деревню убраться, от греха подальше.

— Так что случилось-то с тобой, скажи мне на милость, если не секрет? А то все вокруг да около, вокруг да около…

— Что случилось, — хмыкнул Петр Павлович. — Стыдно признаться и грех утаить. Очки я растоптал, вот что случилось!

— Как?

— А вот так! Недолго метил, да хорошо попал. Теперь видишь вон, какие ношу.

— Так почему они на полу-то оказались, что ты на них наступил? Место ли очкам на полу?

— Сам знаю — не место, да вот… — и он без утайки, как на духу, поведал гостье, как пенсию получил, как выпил по этому случаю. — Собрался в глаза закапать, очки снял, на стол положил. Прям возле капель. Только руку с пипеткой занес, только настроился… тут меня и повело. Хотел ухватиться за стол, да промазал. Смахнул на пол и пузырек, и очки. Попятился… только хрупнули! И выпил-то всего ничего, — виновато признался он. — Да иной раз и трезвого начнет валить хуже пьяного…

— Ну и как теперь?

— Как теперь… Хожу в аптеку каждый раз. Порог уж обил. И сегодня ходил.

— Ну?

— Оправу подобрали. Линзы ждут со дня на день. Обещают сделать сразу, как получат. Ну и ладно об этом, — перебил он себя. — Я уж сам себе надоел. Лучше порассказывай, как вы там… Какие новости? Ларион-то жив?

— Жив-жив. Сын приезжал, к себе звал, да он отказался. Лето, говорит, проживу дома, а там видно будет. Дачники у Алевтины приехали, отдыхают или колотят чего-то, то рыбачат. Ну что еще? Нюрка ногу сломала, теперь уж без гипса приступать начала.

— Да ей бы и другую сломать! Грех так говорить, но чисто сохатый, а не баба. Везде все первая ухватит.

— Ну уж так-то зачем? Она если сама для себя не промыслит, никто ей ничего не припасет. Пускай бегает, если бегается. Волка ноги кормят. Что еще? — задумалась Анна. — Сашка корову купил.

— Сашка?

— Ну да.

— Корову?

— Корову. Верка не ленива, добру пропасть не даст. Любит, чтобы было чего есть-пить.

— Когда это они обзавестись-то успели?

— А вскоре после Аксиньина дня. Теленочка уж Бог дал.

— Ну-у, дела-а… Ты пей, ешь, чего Бог послал, — оживился Петр Павлович. — Ну и Сашка! Вот дак да! Конечно, свое молоко, дак хоть ночью пей. Плохо ли?

Анна пила чай и с улыбкой наблюдала за Петром Павловичем — не совсем понимала его шумного изумления по поводу Сашкиной покупки. О других деревенских новостях и рассказывать не стала — ему уж теперь и не до них. Поблагодарив за угощение, собралась и отправилась на автобусный вокзал.

Не прошло и недели, как Петр Павлович при новеньких очках, с рюкзаком за спиной, легко выставляя вперед полированную трость, шел от остановки автобуса к своему деревенскому дому. Постоял перед Сашкиной избой, опершись на трость, подождал — не окликнут ли. Никого не видать — по делам разошлись.

Длинным этот день ему показался. Избу проветрил, еду наскоро сварил, сходил к Анне за молоком, заодно и насчет бани договорился: когда истопят, чтоб позвали. Походил по огороду, с чего здешнюю жизнь начать — планировал, в колодец заглянул посидел под березой на пеньке, покурил повернувшись к солнцу спиной, — линзы очков накалялись. А время ровно остановилось. В другую пору оглянуться не успеешь — дня уж как не бывало, а тут… А мысли все о Сашке, все об его корове.

— Мало ему бабы да двух ребятишек? А ведь еще и работа, и мотоцикл — какая-никакая техника. Или уж о жизни настоящей представления не имеет? — поглаживая себя по коленям, все поглядывал на соседский дом. — В его-то годы! Другой бы, ума ему побольше, смену бы отработал на комбайне или на тракторе, жене по дому то-другое помог, нарядился бы в кепочку-жилеточку — и на мотоцикл, к друзьям-товарищам или к девахе какой знакомой, а то ко вдовице молодой! В их в эту пору тоже соки бродят. И у самого ведь кровь не перегорела поди-ка? Как ударит в виски — в голове сразу туман, а в груди — томленье, отчаянность! А думы, а мечты… — он аж застонал от сладостных размышлений, поднялся с пенька, принялся воду черпать из колодца, потом метлу насадил, лопату точить взялся, да отложил — мысли о Сашке не давали покоя. — Как годы-то свои молодые не жалко? Ну, в деревню из города на житье переехал — ладно. Не он первый, не он последний. Дом в колхозе дали хороший, заработок — тоже, не пообидели. Уважение есть. Воздух чистый. Но чтоб кабалу! Эту корову!.. Видно, и вправду — дураку закон не писан. Жил, ни о чем не тужил и вот — на тебе! А расход какой! Ну, да у денег глаз нету, — и все поглядывал на Сашкину избу, прислушивался. Но когда наконец, заслышав треск мотора, увидел Сашку, торопливо, сам себя подгоняя, скрылся в избе, лег на кровать, готовый привязать себя, чтоб только не ринуться к соседу, не дав ему обопнуться, не дав попить-поесть.

— Ненадолго эта затея у Сашки, — думал он. — Корова — не собака. Сколько с ней заботы, сколько она внимания и ухода требует… больше, чем иная баба. Пускай собьет охотку, пускай попробует ее содержать. Один сенокос чего стоит! Хотя — оба молодые, им все под силу…

Петр Павлович не заметил, как задремал.