Берингов пролив - Алексей Соломатин

Роб посмотрел на свои короткие ботинки и сразу понял, что выглядит как человек, который перепутал «поездку» и «прогулку».

Максим молча достал из багажника болотные бродни и поставил их перед Робом.

Ольга была в сапогах. Её обувь снова выглядела как часть её характера: предусмотрительность без слов.

Перед тем как идти, Катя попросила письмо.

Ольга достала конверт из папки — аккуратно, как вещдок.

Катя перечитала вслух. Каждое слово уже было знакомым, но на этой земле оно звучало иначе: не как «намёк», а как чужой голос, который всё ещё не замолчал.

— «…Искупление моё дороже золота — в корнях…»

— «Семь невинных будут стоять…»

— «Трое в стороне…»

— «…Смотри глазами орлана…»

Катя подняла глаза.

— Итак, что ищем?

Ольга:

— Сначала дойдём до места, где нашли труп. Там и определимся.

Идти пришлось метров четыреста через снежный наст по полю.

Снег держал сверху и проваливался снизу. Ноги уставали быстро, будто земля специально проверяла, насколько ты серьёзен.

Потом начался лес. Река Люга текла подо льдом в лесу.

Под снегом было мягко. Роб ступил и почувствовал — не землю.

— Болото, — спокойно сказал Максим. — Старайтесь идти след в след.

Тропа угадывалась только по тому, как Максим ставил ноги.

Роб шёл за ним и думал, что это смешно похоже на их всю поездку: один знает куда, остальные — надеются.

Ольга снова достала телефон — на секунду, пока Роб смотрел под ноги.

Пришло новое сообщение.

Ольга не ответила. Она убрала телефон, подняла голову, посмотрела на спины впереди.

Максим — настоящий. Катя — настоящая. Роб — тоже настоящий, со своей растерянностью и злостью.

Лаврентьев — как липкий след на руках, который не смывается.

И вдруг внутри у неё появилось не бегство и не подчинение.

Что-то третье.

Неприятное. Холодное.

Но живое.

Сделать вид.

Вытащить Антона.

И не дать этому лесу забрать ещё одного.

Они перешли речку вброд в самом узком месте — вода текла подо льдом, но всё равно пахла живой сыростью.

Вышли на границу леса с другой стороны.

Катя остановилась и махнула рукой.

— Это здесь.

Опушка была обычной: редкие деревья, снег, тишина.

Ни камней, ни табличек, ни «места памяти».

Роб осмотрелся и почувствовал пустоту — ту самую, от которой хочется злиться.

— Что же мы ищем? — спросила Катя уже тише.

Роб сказал вслух, сам не понимая зачем:

— «Искупление… в корнях». «Семь невинных будут стоять…»

Катя повторила:

— Семь невинных.

Ольга стояла чуть в стороне и что-то писала в телефоне, будто они не в лесу, а на совещании.

Роба это снова кольнуло. Он одёрнул взгляд — и в этот момент увидел их.

Ряд деревьев — ровный, слишком ровный. Интервал одинаковый, как будто кто-то выстроил их по линейке.

Он поднял руку и начал считать — автоматически, по-английски, сбиваясь.

— One… two… three…

Он сбился, начал заново.

Семь.

Он выдохнул, как человек, который наконец нашёл воздух.

Катя и Максим уже шли туда — без слов.

Роб стоял и смотрел, как они обходят первое дерево, второе. Максим достал рулетку.

Измерили расстояние. Рулетки не хватило — Максим воткнул палку, отмерял от палки до следующего.

Симметрия была видна даже без цифр.

Роб подошёл ближе. Семь голых стволов. Без листьев они выглядели строгими.

Не «красиво». Не «романтично».

Просто — стоят.

Ольга подошла сзади.

— Это они?

Роб сказал тихо:

— Yes.

Катя вернулась — возбуждённая, живая.

— Это липы! Возраст примерно сто тридцать — сто пятьдесят лет. Расстояние точное. Это не случайность, ребята. Кто-то их высадил специально.

Роб произнёс:

— Это «семь невинных».

Максим кивнул сразу, как будто это не открытие, а подтверждение того, что он уже принял внутри.

— Мы так и поняли.

Катя, не сдерживаясь, сказала:

— Раньше сажали деревья в честь чего-то. В честь людей. И вот наш Иван Харитонов… посадил рощу на месте дела, которому посвятил часть жизни.

Катя помолчала.

— Не памятник. Не табличку.

Слово «по-русски» снова ударило Роба.

На колесе оно значило «сам справился».

Здесь оно значило другое: «не табличкой, не памятником, а живым».

Он стоял и вдруг понял, что в Америке, если ты хочешь увековечить себя, ты вырезаешь профиль в горе или ставишь бронзу.

А здесь — Иван посадил живые деревья.

Ольга спросила, будто защищаясь вопросом:

— Это… необычно. Но это же не просто деревья. В чём смысл? И где «трое в стороне — те, что не сдались»?

Катя оглянулась на Максима.

— Максим, вернись к машине. Принеси дрон. Взлетим. С высоты будет видно.

И тут Ольга тихо сказала, будто сама себе:

— «Если захочешь найти — смотри глазами орлана».

Роб повернулся к ней.

— Но откуда он мог… знать?

Максим уже уходил, крикнул через плечо:

— А он и не знал.

Пока Максим ходил за дроном, они втроём шли вдоль линии лип.

Катя шла впереди, как собака на следе.

Роб — чуть сзади, потому что ему нужно было время на каждую мысль: он не успевал так быстро радоваться и понимать одновременно.

Ольга держалась рядом, но не касалась его — как будто боится, что от прикосновения он спросит то самое.

Катя вдруг крикнула:

— Сюда!

Она начала ногами распинывать наст. Снег хрустел, уходил пластами.

Под снегом показался пень — спиленный.

На срезе — тёмные следы, уходящие внутрь. Кора снизу обуглена.

Ольга сразу присела.

— Молния, — сказала она.

И добавила, не глядя на Катю:

— Ты вчера говорила, что бабушка рассказывала про дерево, в которое ударила молния.

— Может, оно.

Катя кивнула быстро, но лицо у неё изменилось: радость стала осторожной.

— Да. Только… он не в линии. Видите? Он вообще отдельно.

Роб посмотрел: пень действительно стоял в стороне, как будто выпал из строя.

Поднялось раздражение — будто даже здесь, в схеме, кто-то умер не вовремя.

— Но главный указатель… «корона пышная переживёт их всех», — пробормотал Роб.

— Что это вообще?

Катя прищурилась, посмотрела на письмо, которое держала Ольга.

— «Корона». Это… либо про власть, либо… не знаю.

Она вдруг сделала ложный вывод — слишком человеческий, потому что ей хотелось схватиться за понятное.

— Может, это вообще не про деревья, — сказала Катя. — «Корона»… символ.

Ольга резко подняла голову.

— Катя, не надо туда. Это не детектив.