Пламенев. Книга 4 - Юрий Розин

Наш — алый стилизованный кулак на выгоревшем сером поле. Червонная Рука.

Рыжий хищный лис на угольно-черном фоне — Лисий Хвост. Те самые, кто два с половиной года назад возглавил то кровавое нападение.

Скрещенные мясницкие крючья на грязно-желтом поле — Обжорный Крюк.

Черная воронка на тускло-синем — Тихий Яр. Они и Крюк тогда тоже участвовали: ударили по флангам, добивали раненых.

Серебряное веретено на темно-зеленом — Веретенники. Союзники, пусть и запоздалые. Они пришли на помощь тогда, сумев отбить хоть кого-то.

И последний, самый внушительный, — семь черных острокрылых птиц, летящих клином, на алом, как кровь, поле. Семь Соколов. Сильнейшие. Их глава был единственным в подполье города, кто достиг пика Сердца Духа.

Возле флага Веретенников уже стояла небольшая группа из шести человек. Глава, долговязый сутулый мужчина по прозвищу Весло, молча кивнул Червину. Червин ответил таким же коротким движением подбородка. У флага Обжорного Крюка тоже уже были люди — пятеро, как и нас, во главе с толстяком по кличке Борщ, который что-то жевал, не обращая на нас внимания.

Мы заняли позицию у нашего шеста. Я встал чуть позади и левее Червина. Роза встала с другого бока. Ратников с Климом — чуть поодаль, слева от нас.

Раскол был виден невооруженным глазом даже в такой расстановке. Это заметят все, кто имеет глаза. Впрочем, это ни для кого не было секретом, так что как будто бы и плевать.

Остальные банды подтянулись в течение следующих пятнадцати минут, каждая занимая место у своего флага. Тихий Яр представили четверо: угрюмые мужчины в темных, выгоревших на солнце плащах. Семь Соколов выставили семерых. Насколько я понял, собственно, именно тех, в честь кого была названа банда.

Я активировал духовное зрение на мгновение — быстрый, осторожный скачок, чтобы не привлечь внимания, — и тут же деактивировал. Глава, Павел Лядов, действительно был на пиковой стадии Сердца. Невероятно плотный, компактный сгусток силы в груди выглядел действительно очень внушительно. Из оставшихся шести двое были на поздней стадии и четверо — на средней.

Лисий Хвост вошли последними, как будто намеренно задерживаясь для эффекта. Их было шестеро. Во главе Евгений Лисицын — высокий, сутулый, с острым лицом и постоянной улыбкой откровенно желтых зубов. Он сразу бросил долгий взгляд на наш флаг, на Червина, и его улыбка стала шире.

Лядов, убедившись, что все на месте и все его слушают, поднял руку. Его голос, низкий и ровный, без напряжения заполнил все уголки холодного склада.

— Начинаем, — сказал он без расшаркиваний. — Сначала личные споры. Кто имеет претензии — говорит. Остальные слушают и решают.

Правила были просты и всем известны. Личный спор — это когда одна банда открыто обвиняла другую в нарушении неписаных законов улицы, в подставе, в краже добычи или клиентуры. Остальные выступали судьями, арбитрами. Но судьи здесь были сами заинтересованы, а правым считался не тот, кто прав по факту, а тот, у кого в данный момент оказывалось больше прямой силы или поддержки среди остальных.

Как было тогда, два года назад. Червин, едва оправившийся от ран, еще с забинтованной культей, пришел сюда и обвинил Лисий Хвост в вероломном нападении. Но против него на той сходке были уже трое — Лисий Хвост, Обжорный Крюк и Тихий Яр. Половина «суда».

Ему даже не дали договорить по существу. Сказали: «некоторые вещи надо просто принять, Иван. Таковы правила игры». Справедливость. Человеческая честность. Здесь этого нет и никогда не было.

Я перевел взгляд на Лисицына. Тот уже делал шаг вперед, его желтая улыбка не сходила с лица. Червин рядом со мной замер, его единственная рука сжалась. Желваки на челюсти запрыгали.

— У меня есть претензия, — голос Лисицына был нарочито громким, рассчитанным на то, чтобы сходу задавить оппонента. — К Червонной Руке. Лично к Ивану Червину. Обвиняю в краже дома.

В толпе банд пробежал негромкий, но ощутимый гул. «Кража дома» — это было серьезное нарушение. Это когда ты переманиваешь к себе лавочника, ростовщика или торговца, которого уже крышует и берет под защиту другая банда. Фактически — объявление экономической войны.

— Конкретнее, — бросил Лядов со своего места, не глядя на Лисицына.

— В феврале на постоялый двор у Сиверского брода напало полчище крыс-Зверей. Мои люди, которые сопровождали нескольких купцов, находившихся под моей защитой, должны были их эвакуировать, обеспечить безопасность. Но банда Червина примчалась первой, воспользовавшись суматохой. Они разогнали крыс и сразу, пользуясь моментом, уверили всех торговцев на том дворе, включая моих, что теперь их безопасность — исключительное дело Червонной Руки. Мои бывшие подопечные теперь исправно платят им, а не мне. А когда мои ребята позже попытались… вежливо напомнить о старых договоренностях, их встретили не словами, а дубинами. Это явная, наглая кража.

Я слушал, глядя прямо перед собой, сохраняя лицо каменным. Все было примерно так, как он сказал. За исключением всех ключевых деталей. На постоялом дворе в тот момент были и те торговцы, которых крышевала Червонная Рука, так что не вмешаться мы не могли. А после того, как наш отряд расправился с двумя третями стаи крыс при примерно равной численности с отрядом Лисьего Хвоста за счет отчаянного напора и принятого риска, торговцы, «принадлежащие» Лисицыну, сами попросили нашей постоянной защиты.

Такая смена «крыши» уже не считалась чем-то запретным, тем более что, насколько мне было известно, те торговцы предложили Лисицыну немаленький откуп.

Но на этом «суде» такие детали не имели ни малейшего значения. Имело значение только то, что Лисий Хвост потерял стабильный доход. И теперь, прикрываясь «справедливостью», хотел вернуть его обратно.

Я видел, как плечи Червина напряглись, как его рука потянулась вперед, чтобы жестом прервать эту ложь. Он уже открывал рот, кожа на скулах побелела от сдерживаемой злости.

Было очевидно, что сейчас должен был начаться спор с приведением аргументов, итогом которого будет голосование «судей», для которых ни один из озвученных фактов не будет играть роли. В отличие от выгоды в поддержке той или иной стороны конфликта.

С другой стороны, это была идеальная возможность для меня заявить о себе, переведя противостояние из обычного спора к столкновению личностей: моей и Лисицына, который прекрасно знал, кто я такой, и вряд ли был доволен тем, что у его старого врага вдруг появился настолько многообещающий протеже.

Так что я шагнул вперед раньше Червина. И на самом деле, помимо этого расчета, мной двигала еще и