Пламенев. Книга 4 - Юрий Розин

Его отбросило в сторону. он потерял равновесие, сделав два неуклюжих, спотыкающихся шага назад, а пятка наткнулась на глубокую выбоину в полу. В тот же миг я был уже перед ним.

Не дал ему перевести дух, прийти в себя. Секира снова пошла в дело. Но теперь это были не широкие взмахи, а короткие, мощные рубящие удары сверху, сбоку, снизу, сыплющиеся градом.

Алексей отбивался, поднимая молоты, но защита была сломана, ритм потерян. Он попытался сместиться снова — я уже ждал этого: шаг вперед был рассчитан так, чтобы перекрыть его обычный вектор отскока. Он появился в трех шагах левее — и я уже был там, а секира опускалась на него с высоты.

Он судорожно отбил этот удар, скрестив молоты над головой, но следующий, почти без замаха, пришелся прямо по головке его правого молота. Оружие вырвалось из онемевших пальцев, отлетело в темноту у стен, пронесясь над головами Веретенников, и грохнулось о пол.

Алексей отшатнулся, поднял оставшийся левый молот, чтобы блокировать следующий удар — горизонтальный, направленный ему в живот. Но один молот — это не два. Площадь блока меньше. Прочность меньше. Баланс — нарушен.

Мой клинок встретил сталь. На миг они замерли, упираясь друг в друга. Потом я вдавил секиру вперед, вложив в движение всю силу ног, спины, плеча. Стальная головка молота не выдержала. Ее отбросило, клинок соскользнул, потеряв значительную часть силы и слегка провернувшись, но, все еще острый и неумолимо тяжелый, врезался ему в правый бок — чуть ниже грудной клетки, под ребра.

Я почувствовал, как ломаются кости под сталью, — серию коротких, жестких щелчков. В следующий миг Алексея отшвырнуло в сторону, как мешок. Он пролетел пару метров и рухнул, завалившись на левый бок.

Его лицо побелело, как бумага, изо рта пошла алая, пузырящаяся пена. Он был жив и, на самом деле, несмотря на кажущуюся серьезность травмы от попадания тяжеленной секирой в тело, смерть ему вряд ли грозила. Но его грудь судорожно ходила, дыхание было хриплым, прерывистым. С такой травмой не то что драться — стоять ровно было нельзя.

Тишину склада, густую и ошеломленную, разорвал визгливый, истеричный крик Лисицына:

— Вставай! Вставай, сука!

Алексей зашевелился. Его правая рука поползла по липкому от крови и пыли полу, пальцы цеплялись за щели, пытаясь найти опору. Он попытался приподняться на локте, но тело не слушалось, сдавленное болью и шоком.

Я подошел к нему, опустил секиру, воткнув ее лезвием в пол рядом. Наклонился, протянул руку — не для удара, а чтобы взять.

— Перестань дергаться, — сказал тихо, но так, чтобы мой голос был слышен в мертвой тишине зала. — Ты сделаешь хуже. Дыши ровно, если можешь.

Подхватил его под мышки, осторожно, стараясь не трясти, приподнял, чувствуя, как его мощное тело обмякло, стало еще тяжелее от боли и слабости. Он не сопротивлялся, только хрипел, и его глаза смотрели куда-то мимо меня.

Я повел его, почти неся, прочь от центра площадки, к нашему красно-черному флагу, к Червину. Голос мой звучал громко и ровно, когда заговорил снова, обращаясь уже ко всем собравшимся, к этому кругу каменных лиц.

— Здесь есть врач? Или хотя бы кто-то, кто может перевязать, пока он не истек кровью?

— Роза, займись им, — сказал Червин, не опуская взгляда с Лисицына. — Отведи к врачу. На наши. Чтобы ни у кого потом вопросов не было.

Роза кивнула, без лишних слов подошла, ловко перехватила у меня ослабевшего Алексея. Она поддерживала его крепко, но без грубости: одним движением перекинула его руку себе на шею, ее ладонь плотно легла на бок выше раны, прижимая.

Ее движения были отработанными, точными — видно, что имела дело с ранеными не раз. Алексей стонал сквозь стиснутые зубы, его лицо было землистого оттенка. Он пытался идти, спотыкаясь, но Роза несла основную тяжесть.

Лисицын смотрел на это, его челюсти двигались, будто он что-то пережевывал. Глаза были полны кипящей ненависти — и к нам, и к своему же бойцу, который подвел так публично и дорого.

Но он молчал. Сказать сейчас «не трогайте его» или «мы сами разберемся», значило бы признать слабость и мелочность. Так что он проглотил это, и было видно, как комок движется по его глотке.

С другой стороны, то, что я сразу, без попыток позлорадствовать или поиздеваться, попытался помочь Алексею, а Червин поддержал меня в этом, показывало нашу силу. Ведь мы могли себе позволить быть великодушными к поверженному.

В каком-то смысле это была даже не столько помощь, сколько демонстрация превосходства. И заставить Лисицына молча проглотить эту помощь — еще один удар, посильнее многих слов.

Червин дождался, пока Роза уведет Алексея, и медленно повернулся всем корпусом обратно к Лисицыну.

— Условия были ясны, Евгений, — сказал он ровно, без повышения тона. — «Ситцевый ряд». Когда передашь? Назови срок.

Все взгляды вновь притянуло к Лисицыну. Он стоял, сжимая и разжимая кулаки, костяшки белели. Его люди за спиной замерли, стараясь не встречаться глазами ни с кем.

— Завтра, — выдохнул он наконец. Слово вышло хриплым, скребущим горло. — К полудню. Пришлю человека с документами.

— Жду к полудню у себя в трактире, — коротко, без улыбки кивнул Червин.

Дело было закрыто.

Лисицын резко отвернулся, его взгляд на мгновение скользнул по мне, как раскаленная игла. В нем уже не было просто злобы или раздражения на выскочку. Было холодное, отложенное на потом обещание.

Теперь он меня точно возненавидел по-настоящему. Не как досадную помеху или чужого щенка, а как причину крупной материальной потери. Это был совершенно другой уровень вражды.

Я почувствовал на себе тяжесть других взглядов. Более расчетливых, более заинтересованных, более осторожных и, конечно же, более злых.

Отныне меня не посмеют недооценивать. Это плюс. Плюс к авторитету, к весу в любых переговорах.

Минус — спокойно стоять в тени, копить силы незаметно уже не получится. Каждое мое движение, каждое слово будут разглядывать под увеличительным стеклом. Каждую ошибку запоминать и использовать. Но не будь я к этому готов, то и не вышел бы вперед.

Больше после этого никто не стал выдвигать претензий к Червонной Руке. Остальные банды разбирали свои мелкие текущие споры: о границах крышевания на рынках, о спорных долгах между рядовыми членами, о каких-то стычках на окраинах.

Я слушал вполуха, одной частью сознания следя за словами, за тем, как кто стоял, кто с кем переглядывался, кто молчал в ключевые