Война и общество - Синиша Малешевич

С этой точки зрения все формы политической власти, включая «даже дискурсивно созданные законы», в конечном счете требуют принудительного применения санкций. Другими словами, способность требовать повиновения предполагает угрозу насилия. Развитие технологий расширяет возможности человека убивать и калечить других людей в плане как масштабов (самый свирепый тигр может за один раз убить своими зубами и когтями лишь несколько животных, в то время как, взорвав ядерную бомбу, один человек может уничтожить миллионы себе подобных), так и формы реализации (например, придумывая разнообразные стратегии и методы уничтожения). Расширение масштабов насилия напрямую влияет на политическую власть, поскольку, по мнению Погги, эти два явления неразрывно связаны друг с другом, что одновременно расширяет диапазон и способы политического господства.

С рождением современных государственных структур политическая власть, укорененная в монопольном и легитимном контроле над насилием, возрастает в геометрической прогрессии. Тот факт, что правители современных национальных государств (на Западе) институционально ограничены в применении насилия при достижении политических целей, не означает, что с наступлением современности насилие полностью исчезает. Напротив, как утверждает Погги (Poggi, 2001: 53), «институционализация подразумевает сверхспособность политической системы использовать насилие в качестве средства принуждения… [и] такие устоявшиеся социальные обстоятельства, в свою очередь, являются результатом беспричинного и жестокого насилия, пусть и проявляемого в той или иной форме лишь время от времени».

Взяв на вооружение аналитические выводы Хинтца и Оппенгеймера, Погги (Poggi, 2004: 99) понимает современный процесс создания государства через призму развивающейся войны: «С самого начала современное государство формировалось в соответствии с тем фактом, что оно по сути предназначалось для ведения войны и в первую очередь было озабочено установлением и поддержанием своей военной мощи». Акцентируя внимание на насилии как центральной характеристике социальной власти и государственного строительства, Погги сохраняет свою неразрывную связь с классической «воинствующей» традицией социальной мысли.

Рэндалл Коллинз выделяется среди современных организационных материалистов тем, что в своих попытках примирить макро- и микроуровни анализа он объединяет крупномасштабное структурное историческое исследование формирования государства и геополитических изменений с непосредственным интерактивным исследованием социальных конфликтов[35]. Помещая конфликт в центр социальных отношений, Коллинз (Collins, 1975, 1986, 1999) объясняет социальные действия с учетом технологических изменений, доступных ресурсов, общего опыта получения привилегий, сетей коммуникаций и кооперации, а также коллективных субъективных восприятий, но наибольшее значение придается борьбе за статус.

Придерживаясь позиций Парето/Макиавелли (хотя и с веберовским уклоном), Коллинз говорит нам, что «жизнь – это, по сути, борьба за статус, в которой никто не может позволить себе не замечать власти окружающих и каждый использует все доступные ресурсы, чтобы другие помогли ему выглядеть как можно лучше в сложившихся обстоятельствах» (Collins, 1975: 60). Тем не менее его понимание политической и государственной власти полностью совпадает с представлениями Тилли, Манна и Погги, а значит, и с классической «воинствующей» мыслью, поскольку он интерпретирует политику почти исключительно через призму насилия. Перекликаясь с Трейчке и Оппенгеймером даже в большей степени, нежели с Вебером, Коллинз (Collins, 1975: 352) характеризует государство через его беспрепятственную способность проводить свою волю, опираясь на средства принуждения: «Государство – это, прежде всего, армия и полиция, и, если бы у этих групп не было оружия, у нас не было бы и государства в его классическом смысле». В этом изложении политическая власть связана с ведением военных действий, а принудительные угрозы и политика в целом, как и у Шмитта, преимущественно основываются на применении силы и организованном насилии.

Подобно Моске и Парето, Коллинз (Collins, 1974, 1989) подчеркивает важность организованной силы в зарождении и расширении современных бюрократических институтов. Согласно Коллинзу (Collins, 1975: 351–3), в досовременных социальных порядках частное насилие и политика были более или менее идентичными явлениями, в то время как современное национальное государство монополизирует в своих руках средства насилия («государство состоит из тех людей, у которых есть оружие и которые готовы его применить»), что приводит к ситуации, когда «политика, как правило, не включает в себя фактическое насилие [больше], а состоит в маневрировании вокруг организации, которая контролирует насилие». Таким образом, в современную эпоху доминирующей формой политической власти становится государственная власть. Могущество конкретного государства определяется его способностью поддерживать свой высокий престиж как внутри страны (за счет проникновения и успешной мобилизации групп гражданского общества), так и за ее пределами (за счет повышения и утверждения своего геополитического положения). Опираясь непосредственно на Вебера и косвенно на Хинтце, Коллинз (Collins, 1981, 1986, 1999) утверждает, что геополитический статус государства основывается на военном опыте его населения, при этом победы в войне повышают престиж государственных правителей и укрепляют власть и легитимность государства, тогда как военные поражения приводят к обратному результату. Война рассматривается как катализатор происходящих в истории социальных и политических изменений, а также как движущая сила формирования государства. Чтобы в полной мере осознать политическую мощь государства, необходимо правильно оценивать военный и другие аппараты насилия того или иного общественного строя. Тот факт, что современная либеральная демократия в большей степени допускает существование различных мнений, инакомыслия, народного представительства и, следовательно, разделения власти, вовсе не является надежным свидетельством неустанного развития исторического прогресса. Напротив, данная историческая закономерность глубоко укоренена в принудительной структуре общественного устройства. Именно относительно сбалансированное распределение ресурсов – как принудительных, так и иных – между хорошо организованными и независимыми социальными группами, способными мобилизовать различные интересы, создало многополярную социальную и политическую среду.

Как следует из этого краткого анализа, несмотря на почти безоговорочную идентификацию и самоидентификацию с веберианским подходом, ведущие современные организационные материалисты в значительной степени опираются на достижения классической «воинствующей» социальной мысли. Однако из-за серьезных опасений этических последствий развития этой весьма спорной традиции они практически не ссылаются на работы Гумпловича, Ратценхофера, Трейчке, Хинтце, Шмитта, Сореля и других. Возможно, мы имеем дело с формой внутреннего сокрытия, в котором по сути нет необходимости, поскольку в своих работах эти мыслители успешно деэссенциализируют, исторически контекстуализируют и удаляют нормативный протофашистский багаж классического милитаризма, предлагая гораздо более сложные и убедительные объяснения и рассуждения о роли войн и насилия в социальной жизни.

То, что в работах классических милитаристов начинается как телеология, онтология, а в некоторых случаях, как например, у Трейчке, Шмитта, Сореля и Зиммеля, даже как апология насилия и всемогущества государственной власти, в работах Манна, Тилли, Коллинза и Погги заканчивается как утонченная эпистемология социального конфликта и весьма убедительная историческая социология господства. Таким образом, опираясь на классическую «воинствующую» мысль, современный организационный материализм сумел серьезно подорвать гегемонию инструменталистских, культуралистских и биологических теорий социальных изменений, сместив объяснительный акцент с контроля над средствами производства, индивидуальной