Война и общество - Синиша Малешевич

войнам государство укрепляло свою налоговую систему, суды и другие правовые институты, региональное управление и финансовую инфраструктуру; в то же время широкая мобилизация, включая всеобщую воинскую повинность, вела к неуклонному распространению различных политических и социальных прав на все более широкие слои населения, что способствовало укреплению гражданского общества. Подводя итог, можно сказать, что для Тилли, как и для многих мыслителей классической «воинствующей» традиции, концентрация и монополизация власти в институтах современного национального государства стали прямым результатом масштабных военных действий.

Хотя Майкл Манн (Mann, 1986, 1993) почти повсеместно считается неовеберианским социологом[33], его теория государственной власти обязана классической «воинствующей» традиции в не меньшей степени, чем Веберу. Как и Тилли, Манн переносит фокус социологии с общества на государство, поскольку автономия государства и его геополитическое окружение во многом определяют условия существования конкретного общества. Вместо унитарного и негибкого понятия общества, доминирующего в социальных науках, Манн (Mann, 1986: 2) предпочитает говорить о «множественных перекрывающихся сетях власти». Другими словами, в духе Трейчке и Оппенгеймера, но с гораздо большей рефлексивностью и гораздо меньшей телеологией, Манн ставит социальную власть и государственную экспансию в центр общественных изменений. Социальный мир, с его точки зрения, упорядочен, прежде всего, как конгломерат переплетенных властных сетей. Более конкретно – социальная власть анализируется по осям четырех основных и взаимосвязанных источников: политической, экономической, военной и идеологической власти. Хотя они рассматриваются как автономные институциональные и организационные формы, Манн (Mann, 1986: 2) также утверждает, что они представляют собой «перекрывающиеся сети социального взаимодействия», которые «предлагают альтернативные организационные средства социального контроля».

В отличие от Вебера, хотя и во многом подобно Хинтце, Манн разделяет политическую и военную власть, тем самым рассматривая милитаризм как отдельную организационную способность. Под военной властью он понимает «социальную организацию концентрированного смертоносного насилия» (Mann, 2006: 351). Несмотря на то, что государства зародились и развили свою организационную мощь в основном посредством войн, мощь государства не следует сводить к ее военному потенциалу. Хотя основной функцией государств на протяжении всей истории было ведение войн и поддержание равновесия в геополитических раскладах – и это по-прежнему остается мощным генератором активности государства и его авторитета, – исторически административный и военный способы контроля редко выступали как единое целое. В результате современное национальное государство – это мощная военная машина, что, однако, не является единственным источником его силы. Иными словами, в современности могущество национального государства основывается на его военной мощи, экономическом контроле над материальными ресурсами и идеологической легитимности. Однако более всего его институциональное превосходство коренится в его территориально-ориентированном организационном потенциале. Для Манна (Mann, 1993: 9, 2006: 352), как и для Гумпловича, Ратценхофера, Трейчке и Шмитта, и опять же в отличие от Вебера, «политическая власть означает государственную власть». При этом господство политического проистекает из монопольного, централизованного и институционализированного контроля государства над определенной территорией. Неуклонный рост административной власти государства связан с историческим процессом – для описания которого Манн (Mann, 1986: 112–14) использует термин «социальная клетка», – в ходе которого правители постепенно налагают ограничения на индивидуальные свободы в обмен на экономические ресурсы, политическую и военную защиту, таким образом одновременно порождая механизмы социального расслоения и долгосрочный процесс институциональной и административной централизации. В ранние исторические периоды ведение сельского хозяйства в условиях замкнутых речных долин способствовало социальной изоляции цивилизаций, но на заре современной эры этот процесс усилил жесткое управление национальными государствами, что в конечном итоге создало институциональную оболочку для прихода демократии (см. главу 3).

Хотя нельзя отрицать, что авторство концепции «социальной клетки» принадлежит непосредственно Манну, можно найти явное сходство между этой идеей и концепциями «пирамиды культуры», «суперстратификации» и «высокой культуры» Рюстова. Манн, как и Рюстов, подчеркивает, что возникновение цивилизации требует масштабной организации, которая, в свою очередь, влечет за собой применение принудительных средств интеграции. Более того, явно вторя Хинтце, Манн (Mann, 1988) утверждает, что гражданские права исторически формировались интересами экономических, политических и военных элит, контролировавших государство, при этом расширение гражданских и политических прав было напрямую связано с глубокими финансовыми кризисами государства и введением всеобщей воинской повинности. Демократизация государства в эпоху модерна, включая распространение всеобщего избирательного права и реформы системы социального обеспечения, во многом стала прямым результатом мобилизации масс для участия в военных действиях. Проще говоря, аналитические модели Манна (Mann, 1986, 1993), подчеркивающие решающее влияние войн на создание национального государства, были во многом предвосхищены как австро-американской традицией групповой борьбы, так и тезисом немецких социологов-либертарианцев о завоевании. При том, что оба этих подхода были в большей степени агентоцентричны, чем структурные модели Манна (или Тилли), они тем не менее также связывали происхождение и расширение современного государства с ведением войн.

Несмотря на то, что Джанфранко Погги номинально считается одним из самых веберианских современных политических социологов и сам признает себя таковым (Poggi, 2001: 12–14), его описание принудительной власти и насильственных действий на самом деле гораздо ближе к идеям классической «воинствующей» традиции, чем к взглядам Вебера, а его понимание истоков государственной власти имеет ярко выраженные сходства с представлениями Гумпловича и Хинтце. Несмотря на то, что он придерживается веберовского трехстороннего разделения на политическую, экономическую и идеологическую власть, его интерпретация социальной власти в гораздо большей степени подчеркивает принудительный характер господства и может считаться веберианской лишь отчасти. В отличие от Вебера, который подчеркивает административные и юридические основы государственной власти и придает большое значение содержанию различных религиозных документов и особенно характерной форме рационализации, возникшей в средневековой христианской Европе, Погги концентрируется почти исключительно на насильственных источниках социальной власти. К тому же, если Вебер включает в свое рассмотрение различные аспекты политической власти (господство, легитимность, авторитет, статус, насилие и т.д.), то для Погги (Poggi, 2001: 30) политическая власть формируется и реализуется исключительно в связке с принудительными действиями: «Что квалифицирует власть… как политическую, так это тот факт, что она в конечном счете определяется способностью вышестоящего руководителя применять к подчиненному принудительные санкции за невыполнение приказов». Другими словами, политическая власть не может быть правильно определена без ссылки на организованное насилие. Или, как он недавно выразился, причем в очень резких выражениях: «[Древние греки] не разделяли моего кровожадного отождествления политики с насилием» (Poggi, 2006: 137). Если для Вебера насилие – это, по большому счету, лишь политическое средство, то для Погги насилие – это сама суть политики. Вслед за Трейчке и Уордом Погги (Poggi, 2001: 31) пишет о «суровой материальной основе первобытного политического опыта» и, вторя Сорелю и Шмитту, утверждает, что политическая власть антропологически основана на способности причинять физическую боль, страдания и смерть, и потому, в последней инстанции,