Война и общество - Синиша Малешевич

Подход Каливаса справедливо бросает вызов многим рациональным взглядам на коллективное насилие. Опираясь на обширные эмпирические исследования и используя как количественный, так и качественный анализ данных, а также разнообразные первичные и вторичные исследования насилия и гражданской войны, Каливас способен развеять многие мифы, существующие в отношении характера гражданской войны: прежде всего, оценки ее масштабов, уровня жестокости, внутренней рациональности и взаимоотношений между микро- и макромиром. Особенно выдающимся является его анализ микродинамики гражданской войны в Греции. Однако несмотря на то, что Каливас периодически критикует пояснительные модели экономического поведения, его аргументы остаются прочно укорененными в чрезмерно рационалистической и инструменталистской эпистемологии, которая концептуализирует человека как преследующего рациональные интересы homines economici[27]. Каливас трактует насилие довольно узко: либо все его участники руководствуются утилитарными соображениями, либо ими движут иррациональные культурные доктрины. Такой подход в конечном итоге приводит к излишнему упрощению – война становится предметом анализа с единственной переменной, зависящей от того, решат ли участники доносить на своих соседей или нет: «Большинство индивидов участвуют в процессе насилия косвенно, через донос» (Kalyvas, 2006: 336). Слабость этого довода заключается в том, что социальное действие на самом деле всегда глубже, сложнее и запутаннее, чем предусматривает данная формула. Мало того, что утилитаристские модели сводятся к тавтологическим рассуждениям и объяснениям событий постфактум, их чрезмерно волюнтаристский и интенционалистский взгляд на социальное действие препятствует любому серьезному анализу асимметричной природы того, как осуществляется индивидуальный выбор (Malešević, 2004: 94–110).

Более того, рассматривая идеологическое действие как единичный феномен, а не как многоуровневый процесс, Каливас, как и Хехтер (Hechter, 1995), Лэйтин (Laitin, 2007) и другие утилитаристы, игнорирует современные достижения в изучении идеологии. Учитывая очевидную способность Каливаса демистифицировать стереотипные взгляды на насилие, вызывает некоторое удивление тот факт, что он соглашается с избыточным пониманием идеологии. Идеология – это не форма социальной патологии, а многогранный социальный процесс, посредством которого индивидуальные и общественные акторы формулируют свои убеждения и модели поведения. Вместо того чтобы принимать «идеологическую иррациональность» как данность, необходимо понимать, что идеология представляет собой форму «мыслительного действия», которая пронизывает большую часть социальной и политической практики и передается через различные конъюнктурные механизмы конкретного социального порядка (Freeden, 1996, 2003; Malešević, 2006). Люди воспринимают идеологию не как законченную и закрытую систему идей, а скорее фрагментарно и бессистемно, с учетом многочисленных противоречий (Billig et al., 1988).

Еще один вопрос возникает в связи с тем, что принятие строгой утилитарной эпистемологии подталкивает модели рационального выбора к использованию внеисторического анализа, который не учитывает важное различие между современными и досовременными формами коллективного насилия. Например, ни Каливас (Kalyvas, 2006: 116, 121), ни Хехтер (1995) не проводят различия между войнами, которые велись в условиях аграрных социальных порядков, например, Пелопоннесская война (431–404 годы до н.э.) и Тридцатилетняя война (1618–1648 годы), и войнами современной эпохи, такими как Гражданская война в США (1861–1865 годы) и Гражданская война в Испании (1936–1939 годы). Хотя нет никаких сомнений в том, что многие аспекты человеческого поведения универсальны и трансисторичны, несомненно и то, что характер насильственных конфликтов существенно изменился с развитием сложных бюрократических институтов и ростом организационного потенциала. Дело не только в том, что в современную эпоху сочетание технологий, науки и промышленности делает насилие гораздо более мощным средством осуществления государственной власти, но и в том, что развитие и распространение идеологической мобилизации превращает войну из привилегии немногих аристократов в массовое явление. Как я покажу далее (см. главу 4), современные войны существенно отличаются от своих досовременных аналогов, поскольку массовое насилие подразумевает сложную организацию, технологическое развитие, наличие централизованной власти и использование развитых механизмов идеологического воздействия. Все это является продуктами современности. Только в современную эпоху внешнее насилие полностью делегитимизируется, а «внутреннее умиротворение» заменяется кумулятивной бюрократизацией насилия и центробежными формами идеологизации (см. главы 3 и 4).

Культурные основы войны и насилия

Если в биологических и утилитарных теориях войны и насилия в центре внимания оказываются (генетические или экономические) интересы, то в центре внимания культурно-исторических подходов их роль играют социальные смыслы и ценности. Начиная с ранних работ Шпенглера (Spengler, 1991 [1918]) и Тойнби (Toynbee, 1950) о подъемах и падениях цивилизаций и заканчивая более поздними исследованиями Хантингтона (Huntington, 1993, 1996), объяснения насилия с точки зрения культуры обрели широкую популярность. Независимо от того, подчеркивают ли они различия в религиозных верованиях, культурных практиках или столкновениях цивилизаций, почти в каждой из такого рода интерпретаций предполагается, что человек является существом, руководствующимся определенными нормами. И война, и насилие концептуализируются как продукты культуры: в то время как некоторые подходы указывают в качестве источника насильственных действий непримиримую борьбу различных мировоззрений или теологических доктрин (например, идея джихада, христианские крестовые походы и т.д.), другие фокусируются на символизме, ритуализме и знаковости как ключевых характеристиках насилия. В частности, в военной истории существует давно устоявшаяся научная традиция, которая пытается объяснить различные аспекты войны, ссылаясь на культурные и цивилизационные параметры. Например, со времен греко-персидских войн (499–448 годы до н.э.) европейские, а затем и североамериканские историки приняли синтагму «западный способ ведения войны», чтобы отличать западные способы ведения войны от незападных. Согласно этому весьма популярному представлению, которое в той или иной форме сохраняется с греческого, римского и средневекового европейского периодов до наших дней, существуют две модели ведения войны, которые являются по отношению друг к другу полными противоположностями. В то время как для «восточных» войн якобы характерны засады, использование дальнобойных метательных орудий и избегание ближнего боя, «западный способ ведения войны» представляет собой смертельную схватку лицом к лицу с врагом. Влиятельные военные историки, такие как Хэнсон (Hanson, 1989, 2001) и Киган (Keegan, 1994), утверждают, что данное культурное различие возникло в силу исторической специфики древнегреческих городов-государств и как таковое стало решающим фактором в становлении западной рациональности. По их мнению, уникальное расположение свободных городов-государств способствовало распространению практики ожесточенных сражений между отрядами тяжело вооруженной пехоты. Это, в свою очередь, породило правовую систему, которая стала платформой для официального объявления войны и мирных переговоров, и постепенно превратило войну из неорганизованных стычек и поклонения героям-полководцам в коллективные действия обученных и дисциплинированных армий, организованно участвующих в решающем сражении[28]. В этом смысле, по мнению Кигана (Keegan, 1994: 387), культура является «основным фактором, определяющим характер войны»[29].

Хотя было доказано, что такие грубые формы культурного детерминизма являются концептуально ошибочными и фактически неточными (Lynn, 2003; Sidebottom, 2004)