Война и общество - Синиша Малешевич

насильственными средствами» (Gat, 2006: 668), войну следует изучать как сложный и в высшей степени зависимый набор событий и процессов, требующих мобилизации власти, людей, ресурсов, производственных технологий и коммуникации, что в совокупности приводит к запуску процессов и возникновению событий, резко нарушающих рутинную социальную жизнь и порождающих новую социальную динамику. Таким образом, война – это социальный, а не биологический факт.

Более того, хотя доводы социобиологов звучат достаточно убедительно, когда они эмпирически развенчивают старый миф Руссо о благородных или мирных дикарях и рассматривают развитие человека в более широком эволюционном контексте, их общая аргументация в конечном итоге терпит крах, когда они пытаются охватить всю историю человечества. При том, что базовые положения эволюционной теории обычно имеют гораздо больший резонанс в дискуссиях о самых ранних периодах развития человечества, они выглядят неубедительными, когда речь идет о современном мире. Например, когда Уилсон и Гат в стремлении продемонстрировать непрерывность естественного отбора фокусируются на аграрной и индустриальной эпохах, они часто смешивают реальное и символическое родство, переходя на метафорический и образный язык, чтобы реанимировать социобиологический аргумент (см., в частности, Gat, 2006: 416, 432). Если родственный отбор претендует на статус правдоподобной объяснительной модели, он не может допускать смешения реального с символическим: если реальность родства не может быть доказана, значит, оно и не является таковым. Аналогичным образом их эссенциалистская эпистемология, которая оперирует концепциями однородности и ограниченности групп, сводит гендер, этническую и национальную принадлежность к квазибиологическим атрибутам. Как я покажу далее (см. главы 6 и 9), социобиология, отождествляя культуру и гендерную принадлежность, не в состоянии объяснить ни взаимосвязь между гендером и войной, ни развитие групповой сплоченности и национализма во время жестоких конфликтов.

Homo economicus и насильственные конфликты

Когда войны и насилие не сводят к биологии, их часто рассматривают через призму экономической рациональности. Экономические теории войны имеют давнюю традицию в социальных науках, начиная с Монтескье, Адама Смита, Ричарда Кобдена, Нормана Энджелла и заканчивая неомарксистскими, глобалистскими идеями и моделями рационального выбора последнего времени. Несмотря на очевидное разнообразие позиций, все экономические теории в своем объяснении коллективного насилия исходят из того, что социальный порядок в значительной степени формируется логикой экономической рациональности и, в частности, индивидуальными и коллективными интересами. Ранние сторонники такого утилитарного подхода утверждали, что развитие свободной торговли сделает войны ненужными, поскольку мирный обмен товарами и услугами в конечном итоге окажется более выгодным для всех сторон и сделает применение насилия нерациональным. Как сказал Энджелл в 1909 году, «Единственная разумная политика, которую в наше время может проводить завоеватель, – это оставлять богатства территории во владении ее обитателей; является заблуждением и иллюзией считать, что нация увеличивает свое богатство, когда расширяет свои территориальные границы» (Angel, 2007: 139)[26]. Хотя ранний марксизм перевернул эту интерпретацию с ног на голову, утверждая, что капитализм и территориальная экспансия есть вещи вполне совместимые, поскольку имперские завоевания обеспечивают появление новых рынков и новых ресурсов, этот взгляд также сводит такие явления, как война и насилие, к экономическим аспектам. В формулировке Ленина имперская борьба за Африку и Первая мировая война – это лишь примеры другого, более высокого уровня развития капитализма: «Чем выше развитие капитализма, чем сильнее чувствуется недостаток сырья, чем острее конкуренция и погоня за источниками сырья во всем мире, тем отчаяннее борьба за приобретение колоний» (Ленин, 1939: 82).

Современные версии этих взглядов стали более продуманными и в большей степени опираются на научные исследования, но в них по-прежнему сохраняется сильный акцент на роли экономических причин как основного фактора, приводящего к началу военных действий. В академических дискуссиях доминируют два современных подхода: теория глобализации и модели социального поведения, основанного на рациональном выборе. Если теоретики глобализации фокусируют свое внимание на макроструктурных трансформациях, которые якобы изменили характер организованного насилия в конце XX – начале XXI века, то теоретики рационального выбора сосредотачиваются на микроуровне, а именно на том, как индивидуальная рациональность влияет на коллективные действия в условиях войны.

Теоретики глобализации, такие как Бауман (Bauman, 1998, 2002a, 2002b, 2006), Сассен (Sassen, 2006) и Калдор (Kaldor, 2001, 2004, 2007), интерпретируют нынешние социальные, политические и экономические условия как исторически исключительные. Они разделяют мнение о том, что характер глобальной неолиберальной экономики изменился настолько, что ее власть преобладает над властью большинства отдельных национальных государств. Резкое развитие технологий воспринимается как предоставление новых способов коммуникации и новых видов транспорта, которые разрушают традиционные формы социальной организации и «аннулируют временные/пространственные ограничения».

Сассен (Sassen, 2006: 1) утверждает, что глобализация «состоит из огромного разнообразия микропроцессов, которые начинают денационализировать то, что было сконструировано как национальное – будь то политика, капитал, политические субъективности, городские пространства, временные структуры или множество других областей». Более конкретно, акцент делается на глубоко стратифицированном характере этих изменений, при этом глобализация понимается как сила, порождающая новые формы неравенства. По словам Баумана (Bauman, 1998: 18), «вместо того, чтобы унифицировать условия жизни людей, технологическое аннулирование временных/пространственных ограничений имеет тенденцию к их поляризации». В этом контексте аргумент заключается в том, что организованное насилие также претерпело изменения. Явно вторя Чарльзу Райту Миллсу (Mills, 1958), Бауман и Калдор утверждают, что война стала инструментом экономической политики: по мере развития неолиберальной глобализации она подрывает политическую власть в большинстве отдельных государств, а транснациональные корпорации пожинают плоды такого распада. В то же время военная мощь постепенно переходит в руки частных подрядчиков, которые получают возможность быстро приумножить доходы за счет завышения цен на свои товары и услуги. Таким образом, все современные войны эти авторы рассматривают через призму глобализации: если «неоимперские» войны, такие как война в Ираке в 2003 году, связываются с борьбой за материальные ресурсы (например, нефть), то многочисленные гражданские войны в терпящих крах незападных государствах воспринимаются как прямое следствие безжалостной погони за прибылью.

Основная проблема такого подхода заключается в том, что, как и в случае с более ранними марксистскими взглядами, они сводят присущую насильственным действиям сложность к простой максимизации прибыли. И, хотя сторонники данного подхода могут быть правы, утверждая, что глобализация в ее неолиберальной форме с большой вероятностью приведет к усилению социального неравенства, само по себе это мало что говорит нам непосредственно о характере войн и насилии. Приводимый экономический аргумент не только преувеличивает предполагаемую степень новизны такого явления, как глобальная торговля, но и ошибочно преуменьшает роль политической и военной мощи национальных государств. Хотя нельзя отрицать, что инфраструктурная и деспотическая мощь некоторых государств в последние годы значительно ослабла и что некоторые государства, такие как Сомали и Демократическая Республика