Война и общество - Синиша Малешевич

как наглядно демонстрирует вторая половина прошлого и начало нынешнего века, войны и коллективное насилие никуда не исчезли. Напротив, в то время как «холодная война» породила многочисленные прокси-войны между двумя сверхдержавами на территории третьего мира, ее окончание привело к распространению войн и коллективного насилия по всему миру, не в последнюю очередь среди государств-преемников бывших коммунистических федераций. Как отмечают Холсти (Holsti, 1991) и Тилли (Tilly, 2003), XX век стал самым кровавым в истории человечества: 250 новых войн и более 100 миллионов погибших. С учетом резкого роста организованного террористического насилия и продолжающихся войн в Африке, Ираке, Афганистане и многих других местах, нынешнее столетие также не выглядит мирным. Другими словами, войны и насилие не являются отклонением от нормы, а остаются неотъемлемой частью человеческого социального опыта и как таковые требуют серьезного социологического изучения. Тем не менее современная социология в основном предпочитает эти явления игнорировать. По-прежнему с оглядкой на унаследованное после двух мировых войн сильное нормативное предубеждение большинство современных социологических исследований сочетает в себе интенсивное неприятие насилия с откровенным игнорированием его присутствия в современной жизни (Joas, 2003).

Несмотря на существование относительно давней (в основном американской) традиции военной социологии (Stouffer и др., 1949; Janowitz, 1953, 1957; Segal, 1989; Burk, 1998), а также наблюдаемое с середины 1980-х годов возрождение интереса к теме войны со стороны сравнительных политических и исторических социологов (например, Giddens, 1985; Tilly, 1985; Mann, 1986, 1988; Hall, 1987) – о чем я более подробно рассказываю в следующей главе, их основное внимание сосредотачивается либо на функционировании военных организаций, либо на историческом влиянии войн на формирование государства и в значительно меньшей степени на социологии войн и насилия как таковых. Как справедливо отмечают Виммер и Мин (Wimmer и Min, 2006: 868), «социологи обсуждали войну как причину других интересующих их явлений, но редко уделяли внимание ей самой как самостоятельному явлению».

Поэтому для того, чтобы сформулировать мощную современную социологическую теорию войн и насилия, непосредственно затрагивающую эти процессы, крайне необходимо вновь обратиться к классической социальной мысли, которая, как я пытаюсь показать, является источником универсальных социологических концепций, напрямую относящихся к войнам и насилию. Чтобы сделать классические подходы актуальными, крайне важно устранить нормативный милитаристский багаж, присутствующий в некоторых из этих теорий, и интерпретировать, и использовать их не как онтологию или этику, а как аналитическую социологию. То есть переосмысление этих эвристических моделей в рамках неэссенциалистского, нереалистического и неморалистического дискурса позволит разработать действительно конструктивный концептуальный аппарат для социологического изучения войн и насилия.

В некоторых отношениях возрождение социологического интереса к войне как катализатору государственного строительства, произошедшее в конце 1980-х годов, косвенно реабилитировало некоторые идеи, разработанные теоретиками-классиками. Как я покажу в следующей главе, существуют четкие связи и пересечения между теориями современных политических и исторических социологов и теориями, относящимися к «воинствующей» классической традиции. Тем не менее эти сходства и прямое влияние классических теоретиков почти никогда не признаются, как не наблюдается и серьезных попыток реабилитировать саму «воинствующую» классическую традицию. Однако, если мы хотим понять и объяснить продолжающееся влияние войны и коллективного насилия на социальные отношения и наоборот, нам необходимо всерьез обратиться к классическим работам, поскольку они предлагают богатый концептуальный аппарат, требующий трезвого анализа, применения и дальнейшей артикуляции. Забытые концепции, такие как сингенизм Гумпловича, различие между «государством-завоевателем» и «государством культуры» Ратценхофера, суперстратификация, высокая культура и культурная пирамида Рюстова, а также понимание войны как «абсолютной ситуации» Зиммеля и «героическая агрессивность» Сореля, по-прежнему являются весьма актуальными и полезными исходными моделями, способными осветить аналитическое понимание той роли, которую война и насилие играют в формировании социального порядка.

Если сингенизм фокусирует наше внимание на роли обусловленной общей культурой групповой солидарности в мобилизации и массовом оправдании военных действий, то героическая агрессивность указывает на необходимость проверки гипотезы о том, что насильственная конфронтация является основой большинства моральных добродетелей, поскольку готовность подвергнуть себя опасности в бою во имя интересов своей группы часто воспринимается членами группы как вершина групповой морали. Как я подробно рассказываю далее (см. главу 7), последние социологические, исторические и психологические исследования поведения солдат на поле боя подтверждают объяснительную полезность этих концептуальных моделей, поскольку именно солидарность внутри малой группы – а не жесткие идеологические обязательства или корыстные интересы – оказывается решающим фактором, мобилизующим солдат на самопожертвование. Более того, эти исследования убедительно подтверждают аргумент Гумпловича о том, что солидарность на микроуровне и сингенетическое качество социальных отношений лежат в основе совместных коллективных действий. Кроме того, эти исследования эмпирически подтверждают мнение, согласно которому катастрофический контекст войны усиливает межгрупповую мораль, в результате чего большинство солдат, находящихся на передовой, начинают воспринимать свои немногочисленные по составу воинские подразделения в терминах близких родственных отношений.

Кроме того, степень полезности концепции войны как абсолютной ситуации, которая выходит за рамки социальных отношений и полностью их трансформирует, зависит от наличия надежных эмпирических доказательств этого явления в контексте крупномасштабных военных действий. Обширные исследования в области социального поведения во время двух мировых войн и войне во Вьетнаме уже показали, что, вопреки распространенному мнению, убийство не становится для обученных солдат «естественным» процессом, а требует интенсивного принудительного регулирования и контроля (Grossman, 1996; Collins, 2008). Более того, самопожертвование ради «родной» группы часто оказывается более предпочтительным, чем убийство якобы ненавистного врага. Как я попытаюсь показать далее (см. главы 6 и 7), эффективность пропаганды часто обратно пропорциональна близости целевой аудитории к линии фронта, поскольку дегуманизация врага постепенно увеличивается по мере удаления от передовой. Кроме этого, поскольку при нахождении в «абсолютной ситуации» возникающее у солдата ощущение единения со своими товарищами по оружию резко усиливается и его жизнь зависит от прочности связей, образовавшихся в этой малой группе, такие связи становятся священными, а сама группа – более значимой, чем любой из ее членов (Bourke, 2000: 237; Collins, 2008: 74).

Аналогичным образом теория исторической трансформации от государства-завоевателя к государству культуры, согласно которой развитие цивилизации коренится в пирамиде культуры, возникшей в результате насильственной суперстратификации, нуждается в тщательном историческом и теоретическом изучении для оценки ее достоинств. Последние исследования «новых войн» (Kaldor, 2001; Bauman, 2002b; Shaw, 2005) показывают, что, как и предсказывал Рюстов, бывшие колониальные империи (государства-завоеватели) превратились во внутренне умиротворенные и высокоразвитые государства культуры, часто за счет переноса войн в более бедные регионы мира (суперстратификация). Результаты данных исследований можно интерпретировать как подкрепление идей Рюстова, поскольку они рассматривают новые насильственные конфликты как хищнические войны, возникающие в результате безудержной экономической либерализации, которая подрывает и без того слабые государства Юга. Наиболее заметные сторонники парадигмы «новых войн»,