Война и общество - Синиша Малешевич

такие как Бауман и Калдор, косвенно опираются на идеи Рюстова, поскольку воспринимают глобализацию как силу, толкающую государства к краху, что в конечном итоге создает макиавеллистскую среду, в которой вооруженные полевые командиры используют политику идентичности для распространения террора и установления контроля над остатками государственных структур (Kaldor, 2001; Bauman, 2003). Хотя, как я утверждаю в главе 10, такая экономическая интерпретация преувеличивает историческую новизну «новых войн», она явно открывает возможности для новых исследований, которые во многом обязаны своему забытому основоположнику Александеру Рюстову.

Все это не отрицает того факта, что некоторые или даже большинство концепций и теорий, разработанных классическими теоретиками, могут оказаться проблематичными или неприменимыми к современным формам войн и насильственных конфликтов. Возможно, результаты более поздних археологических, исторических или психологических исследований сделали некоторые или даже многие утверждения классических теорий излишними и устаревшими. Тем не менее поскольку социология по большей части не является однозначно кумулятивной дисциплиной, где можно достаточно просто провести различие между фактом и его ценностью, классические концепции не обязательно должны быть подвержены академическому старению и почтительному погребению. Как отмечает Александер (Alexander, 1987), в социальном мире не существует эмпирических данных, которые не были бы уже подкреплены теорией, и потому новые эмпирические данные почти всегда требуют значительных теоретико-этических сдвигов, чтобы инициировать смену основополагающих парадигм. Как следствие, вместо того чтобы отбрасывать идеи своих предшественников как неактуальные и устаревшие, социологи продолжают черпать вдохновение в этих концепциях и теориях, обновляя их в ходе постоянных дебатов с современниками и под воздействием постоянно меняющейся социальной среды.

Соответственно, действительно важным является то, сохраняет ли эвристическую ценность для современного изучения войны и насилия тот концептуальный аппарат, который был сформулирован классическими «воинствующими» социальными мыслителями. Поскольку большая часть мейнстримной социологии продолжает уклоняться от полноценного изучения войн и насилия, представляется разумным начинать соответствующие исследования не с нуля, а с уже существующих концепций, предложенных классическими теоретиками. И, как мы увидим в следующей главе, тот факт, что некоторые классические идеи были косвенно возрождены в недавней политической и исторической социологии, говорит о том, что они имеют очевидную объяснительную ценность. Однако, чтобы преуспеть в аналитической работе по пересмотру классических идей, важно оставить в прошлом наши нормативные предубеждения, сложившиеся после Второй мировой войны, и попытаться уяснить для себя, как это умели делать классические теоретики, что, вне зависимости от наших предпочтений, войны и насилие являются не патологическими отклонениями, а неотъемлемой частью социальной жизни.

2. Современная социология организованного насилия

Введение

Писать о современной социологии войны и насилия может показаться парадоксальным, поскольку, строго говоря, такой области исследования просто не существует. В области социологии нет не только специализированных журналов или профессиональных организаций, которые бы занимались исключительно данной тематикой, но и очень мало книг и журнальных статей, изучающих взаимосвязь между социальной структурой и войнами или другими формами организованного насилия[21]. В отличие от политологии, антропологии, географии, международных отношений, исследований в области безопасности и военной истории, где война и насилие получают широкое освещение в виде многочисленных книг и статей, и хорошо проработанных исследовательских парадигм, современная социология мало что может предложить в этом отношении. Это не означает, что никто из социологов не занимается изучением войны и насилия или что к этой теме не обращаются те социологи, чьи исследовательские интересы лежат в основном в других областях. Дело в том, что современный социологический мейнстрим, в отличие от классических трендов, остается непримирим в своем почти абсолютном игнорировании войны как темы для изучения. Подобное упрямство привело к полной маргинализации данного исследовательского поля, несмотря на то что в центре его внимания находится одно из важнейших социологических явлений, несомненно, оказавших огромное влияние на развитие истории человеческого социума: война. Более того, этот внутренний негатив привел к тому, что подавляющее число исследований, посвященных войне и организованному насилию, лишены какого-либо социологического обоснования. Вместо того чтобы попытаться дать последовательное объяснение общественному поведению во время войн или тому, как война влияет на трансформацию социальной структуры, большинство исследований представляют собой чрезвычайно подробные описания отдельных сражений, действующих лиц и событий либо предлагают упрощенные, «взвешенные» объяснения весьма сложных по своей сути социологических процессов, связанных с организованным коллективным насилием.

Данная глава посвящена показательным и пока еще редким случаям, когда современные социологи все же обращаются к изучению войны, причем делают это весьма творчески. Моя цель состоит в том, чтобы показать, насколько и почему социологический анализ незаменим для понимания таких явлений, как война и насилие. Несмотря на то, что отсутствие системных и достаточно обширных исследований препятствует распространению четко сформулированных и универсальных исследовательских парадигм, выделить несколько различных социологических подходов в изучении войны и организованного насилия все же возможно. В первом разделе данной главы представлен краткий критический анализ социобиологических, инструменталистских и культуралистских интерпретаций войны и насилия. Второй раздел посвящен перспективным социологическим исследованиям, которые, будучи сосредоточены на других, отличных от войны, темах (например, происхождение и становление государства, подъем западной цивилизации, зарождение современности и т.д.), тем не менее привели к появлению наиболее мощных и динамичных объяснительных моделей для понимания феноменов войны и насилия. Речь идет об организационном материализме. В этом и заключительном разделах главы рассматриваются сильные и слабые стороны данного подхода и выявляются связи между ним и классической «воинствующей» социальной мыслью. В заключительной части главы также дается краткий обзор альтернативного социологического подхода, который пытается выйти за рамки организационного материализма, делая акцент на взаимосвязи между идеологией и принудительной бюрократизацией.

Главный аргумент этой главы заключается в том, что современные социологические исследования войны и насилия оказываются наиболее успешными в тех случаях, когда они способны творчески опираться на классическую социальную мысль. Хотя большая часть этого классического наследия до сих пор остается непризнанной и недооцененной, оно, несомненно, представляет собой мощный фундамент для современного социологического исследования войны и насилия.

Источники войны и насилия: биология, рациональность или культура?

В отличие от других ключевых социологических явлений, таких как класс, этническая принадлежность, гендер, религия, власть и образование, война редко фигурирует в учебниках по социологии, и, даже когда это происходит, соответствующий текст не содержит ссылок на отдельные социологические теории, посвященные этому явлению (Ahmad и Wilke, 1973; Ender и Gibson, 2005)[22]. Таким образом, в то время как человек осведомлен о различных социологических интерпретациях религии или образования (например, марксистской, веберианской, интеракционистской, функционалистской и т.д.), война подается как самоочевидное и, предположительно, не требующее объяснений бедствие, не нуждающееся в объяснениях со стороны социологической теории