Война и общество - Синиша Малешевич

Очевидно, что учебники лишь отражают господствующую в социологическом мейнстриме точку зрения, согласно которой война представляет собой либо пережиток прошлых непросвещенных эпох, либо некую временную аномалию, не требующую более глубокого анализа. Прежде всего, как утверждалось в предыдущей главе, современная социология имеет сильное предубеждение против изучения войны и насилия, отчасти обусловленное наследием двух мировых войн и, в частности, откровенным неприятием того, что считалось социал-дарвинистским прошлым. Однако, как уже было показано ранее, это прошлое с точки зрения теоретического багажа является гораздо более объемным и содержательным, чем вмещает в себя этот уничижительный ярлык. Заклеймив самые разные социологические интерпретации войны и насилия как социал-дарвинизм и тем самым делегитимизировав их ключевые концепции и объяснительные модели, господствующая социология оставила эту важную область исследований другим дисциплинам и тем самым открыла черный ход для возрождения и распространения неодарвинистских и квазидарвинистских интерпретаций войны. Другими словами, пытаясь очистить свои ряды от предполагаемого социал-дарвинизма, социология оказалась в парадоксальной ситуации: поскольку она не обладает собственной всеобъемлющей теорией войны и насилия, она не может бросить вызов нынешнему преобладанию в других научных дисциплинах неодарвинистских интерпретаций этих явлений.

Поэтому, прежде чем приступить к рассмотрению современных социологических исследований войны и насилия, важно дать краткую критическую оценку того, что представляется одной из доминирующих и, безусловно, наиболее популярных точек зрения на данный предмет. Речь идет о современном воплощении дарвинистской мысли – социобиологии.

Имеет ли война генетические предпосылки?

Примечательно, что в то время, как социологический мейнстрим в значительной степени отвергает классическую традицию изучения войны, полагая (ошибочно), что она «запятнана» дарвинизмом, многие из современных исследований войны и насилия недвусмысленно опираются на теорию эволюции. На самом деле можно утверждать, что идеи Дарвина еще никогда не были столь влиятельны и популярны, как сегодня. Если в конце XIX века они были в моде среди интеллектуалов и небольшой части высокообразованного среднего класса, то в наши дни средства массовой информации, интернет, фильмы-блокбастеры и популярная литература сделали основные постулаты эволюционной теории доступными для гораздо более широкой аудитории. Такая доступность в сочетании с институциональным ослаблением религиозной власти, постоянным ростом престижа науки и все большим распространением неолиберальной этики индивидуальной конкуренции способствовали росту популярности биологических интерпретаций социальных явлений. Поэтому важно аналитически рассмотреть современную версию социобиологии как исследовательскую парадигму и, в частности, обратить внимание на то, как она трактует войну и насилие.

Социобиология исходит из предположения, что большая часть социального поведения имеет биологические корни и является продуктом длительной эволюции. В этом смысле действия человека рассматриваются как управляемые теми же генетическими принципами, что и поведение ящериц или бабочек. Главная идея заключается в том, что животные (в том числе и люди) с большей вероятностью будут вести себя так, как это более выгодно с эволюционной точки зрения для данного вида. Уделяя особое внимание эволюционному происхождению форм жизни, социобиологи утверждают, что социальное поведение – это по большей части результат естественного отбора, в результате которого живой организм стремится к самовоспроизводству. Принимая ген за элементарную и оптимальную единицу естественного отбора, социобиологи утверждают, что социальные действия могут быть объяснены на основе именно генетического воспроизводства. По словам Докинза (Dawkins, 1989: 2), «мы и все остальные животные – это машины, созданные нашими генами». Однако в отличие от классического дарвинизма, который фокусировался на индивидуальном отборе, социобиологи стремятся распространить биологические принципы естественного отбора на коллективный уровень. Таким образом, фокус внимания смещается в сторону принципов родственного отбора и идеи «инклюзивной приспособленности». Начиная с ранних работ Уилсона (Wilson, 1975, 1978) и заканчивая более современными исследованиями (Dawkins, 1986, 1989; Van den Berghe, 1995; Van der Dennen, 1999), социобиологи интерпретируют социальное поведение через концепцию инклюзивной приспособленности, утверждая, что, когда организмы не могут размножаться напрямую, они будут делать это через своих генетически ближайших родственников[24]. Концепция инклюзивной приспособленности используется для объяснения альтруистического поведения; утверждается, что братья и сестры более близки друг к другу, чем к своим двоюродным родственникам, поскольку у них значительно больше общих генов (то есть половина общих генов у родных братьев и сестер против одной восьмой для двоюродных и одной шестнадцатой для троюродных братьев и сестер).

Несмотря на то, что социобиологи признают влияние культуры и окружающей среды на жизнь человека, они по-прежнему считают культуру вторичной по отношению к заложенному природой: «Нельзя отрицать важность культуры, но культура – это надстройка, которая базируется на биологическом субстрате. Культура является результатом биологической эволюции; она не в состоянии стереть биологическую основу человека и начать с чистого листа» (Van den Berghe, 1981: 6).

Следуя основным положениям эволюционной теории, ряд ученых разработали комплексное социобиологическое объяснение войны. Начиная с ранних работ Тинбергена (Tinbergen, 1951), Дарта (Dart, 1953), Лоренца (Lorenz, 1966) и Айбля-Айбесфельдта (Eibl-Eibesfeldt, 1971) и до основанных на углубленных исследованиях современных трудов (Shaw и Wang, 1989; Van Hooff, 1990; Van der Dennen, 1995; Ridley, 1997; Eibl-Eibesfeldt и Salter, 1998), война и насилие понимаются через призму естественного отбора. Если ранние этологи, такие как Лоренц, писали о «боевых инстинктах» и «естественных агрессивных побуждениях», то современные социобиологи ссылаются на гены, указывая их в качестве главных «виновников» насильственных конфликтов[25]. Однако основной аргумент остается неизменным: человеческое насилие – это лишь продолжение животного поведения, которое включает агрессивную конкуренцию за ресурсы или территорию с целью максимизации своего репродуктивного успеха.

Основоположник современной социобиологии Э.О. Уилсон оказал особое влияние на распространение образа человека как врожденно агрессивного и склонного к войне существа. По его мнению, люди, как и другие животные, обладают генетически укоренившимися склонностями к агрессии, которые развивались на протяжении миллионов лет. Следовательно, институт войны – не более чем продолжение этой воинственной предрасположенности: «На протяжении всей истории война, представляющая собой лишь наиболее организованный вариант агрессии, была присуща всем формам общества, от групп охотников-собирателей до индустриальных государств» (Wilson, 1978: 101).

С этой точки зрения не существует различий между индивидуальной агрессией и организованным насилием: любое насилие сводится к агрессивным импульсам, будь то сексуальное доминирование, защита своей территории, хищническая агрессия во время охоты, принуждение к соблюдению иерархии внутри социальной группы или «дисциплинарная агрессия», используемая для поддержания социального порядка в масштабном социуме. По мнению Уилсона (Wilson, 1978: 148–54), агрессия имеет сильную генетическую и наследственную основу, поскольку она развивалась как совокупность многогранных реакций эндокринной и нервной систем и регулируется посредством гормональных процессов. Более конкретно, агрессивное поведение связано с высоким уровнем тестостерона и низким уровнем эстрогена, и это приводит Уилсона к выводу о том, что «мужчинам свойственна агрессивность,