История римских императоров от Августа до Константина. Том 1. Август - Жан-Батист Кревье

жене приданое, но его подарки не были связаны с роскошью, украшениями или изысками. Это была упряжка волов, конь с уздечкой и удилами, щит, копье и меч. В свою очередь, жена приносила мужу какую-нибудь часть доспехов. Это создавало между супругами самую крепкую и священную связь. Ни гадания, ни бог Гименей, ни жертвенные обряды не почитались у римлян так сильно.

Природа подарков, которые делал муж, содержала важный урок для жены. Они напоминали ей, что она не должна считать себя освобожденной от мужества и риска из-за своего пола; что в мирное и военное время её судьба будет такой же, как у мужа, и она должна проявлять такую же отвагу; что ей предстоит делить с ним тяготы и опасности и быть с ним до конца жизни. Поэтому эти драгоценные символы бережно хранились женщиной, чтобы однажды передать их невесткам через своих сыновей, а те, в свою очередь, передали бы их своим потомкам на тех же условиях.

Поведение германских женщин в браке соответствовало этим суровым и благородным обязательствам. Лишенные соблазнов, не знающие ни зрелищ, ни развратных пиршеств, они хранили нерушимую целомудренность. Мужчины и женщины одинаково не знали искусства тайной переписки – источника стольких соблазнов. Однако если какая-то женщина опозорилась прелюбодеянием, наказание следовало незамедлительно, и муж сам был её судьей и палачом. В присутствии обеих семей он обрезал волосы виновной, раздевал её и, выгнав из дома, гнал её по всей деревне, избивая. Никакого снисхождения или прощения в этом не было. Ни красота, ни молодость, ни богатство не могли избавить её от позорного наказания или помочь ей найти нового мужа.

Закон супружеской верности у некоторых германских народов доходил до требования единобрачия. Девушки принимали звание жены только раз и навсегда. Они получали одного мужа, как одно тело и одну жизнь. Этим хотели пресечь безрассудные желания и надежды, выходящие за пределы жизни супруга, который раз и навсегда определял статус и обеты своей жены.

Добровольное соблюдение этого обычая заслуживает похвалы. Но принудительное его исполнение может показаться жестоким и несправедливым, тем более что оно не было равным для обоих полов. Герулы, по свидетельству Прокопия, доводили его до невыносимой жестокости: жена должна была удавиться на могиле мужа, иначе её ждала бесчестная и позорная жизнь. Так мужчины, особенно варвары, не знают меры даже в хорошем.

Ограничивать число детей или убивать новорожденных германцы, верные закону природы, считали ужасным преступлением. Как отмечает Тацит, у них нравы имели больше силы, чем самые мудрые законы у других народов. Законы греков и римлян в этом важном вопросе были порочны, поскольку позволяли отцам выбрасывать и убивать детей, исходя из ложного принципа, что тот, кто дал жизнь, вправе её отнять. Но только Бог даёт жизнь и только Он может её отнять без иных причин, кроме Своей воли.

Забота о воспитании была известна лишь у цивилизованных народов. У германцев дети бегали голыми, грязными и неопрятными, как дети самых бедных крестьян. Тело их крепло от того пренебрежения, с которым относились к их душе и разуму. Как отмечает Цезарь, поскольку их ни в чём не принуждали, не заставляли учиться и давали полную свободу следовать природному стремлению играть и двигаться, это стало одной из главных причин их высокого роста и силы, вызывавших восхищение у южных народов.

Каждого ребёнка кормила грудью мать, а не отдавала рабыням или наёмным кормилицам. Дети хозяина воспитывались вместе с детьми рабов без различия: они вместе пасли стада, спали вперемешку на земле – всё было общим, пока с возрастом добродетель не проявляла разницу в происхождении.

Их не спешили женить, и это делало их браки более плодовитыми, а детей – более крепкими.

Племянники по сестре пользовались у дяди таким же уважением и любовью, как и его собственные дети. Он даже, по какой-то странной прихоти, часто отдавал им предпочтение. Однако наследниками каждый назначал своих детей, а при их отсутствии – ближайших родственников. Братья, дяди по отцу или матери в расчет не принимались. Обычай завещаний у германцев был неизвестен. Чем больше у человека было родни и свойственников, тем больше почета окружало его в старости. Но в отличие от римлян и греков, у германцев богатство и бездетность не давали права собирать вокруг себя многочисленную свиту.

Вражда, как и дружба, переходила по наследству, но не была непримиримой. Я уже отмечал, что даже убийство часто искупалось определенным количеством скота и лошадей. Такая политика исходила из разумного принципа: среди свободных народов, где вражда опаснее и чаще приводит к крайностям, общественное благо требует, чтобы ее было легко прекратить.

Нет народа, у которого не было бы зрелищ для развлечения толпы в определенное время. У германцев они сводились к одному виду, который вполне соответствовал их любви к оружию. Юноши, обнаженные, прыгали среди копий и мечей, острием направленных вверх, демонстрируя свою ловкость и проворство, а также изящество, приобретенное благодаря тренировкам – и все это без какой-либо корысти. Единственной наградой за столь опасную забаву было удовольствие зрителей.

Игра в кости была у них настоящей страстью. «Они относятся к ней, – говорит Тацит с удивлением, – как к серьезному делу, хладнокровно, и даже опьянение не может оправдать безумную дерзость, с которой они предаются ей. Ибо, проиграв все, они часто в последнем броске ставят на кон свою свободу и самого себя. Если фортуна оказывается неблагосклонной, проигравший добровольно отдается в рабство. Хотя он моложе и сильнее, он без сопротивления позволяет себя связать и продать. Таково их упорство в этом порочном и достойном осуждения занятии: они называют это верностью слову». Рабы, добытые таким образом, становились позором для своих господ, которые, краснея от такой победы, спешили избавиться от них, продавая чужеземцам, чтобы те увозили их в далекие края.

Впрочем, рабство у германцев было гораздо мягче, чем у цивилизованных народов. Они не заставляли рабов прислуживать себе в доме. Их простая жизнь довольствовалась услугами жен и детей. Каждый раб имел свое небольшое хозяйство и отдавал хозяину, как арендатор, определенную дань – зерном, скотом или тканями для одежды. Наказания были редки, так как и поводов для провинностей у рабов, не обремененных семейными обязанностями, было немного. Если господин убивал раба, то лишь в порыве гнева, как врага, с той лишь разницей, что это оставалось безнаказанным. Положение вольноотпущенников мало отличалось от рабского, разве что у народов, управляемых царями. Повсюду явное и постоянное неравенство низших сословий – доказательство и следствие свободы нации.

Легко понять, что у народов, для которых золото и серебро почти не имели цены, ростовщичество было неизвестно. Запреты, столь строгие и столь мало соблюдаемые у других, были у германцев излишни. Неведение было для них более надежной преградой против несправедливости, чем все законы.

Последний акт человеческой жизни совершался у них с той же простотой, что и все прочее. Никакой пышности в погребальных обрядах. Германцы сжигали тела, и единственным отличием, которое они предоставляли знатным особам, было использование особых пород дерева для погребального костра. Вместе с умершим сжигали его оружие, а иногда и боевого коня. Надгробиями служили лишь небольшие холмы, покрытые дерном. Величественные памятники, воздвигнутые с большими затратами, казались им тяжким бременем для погребенных под ними. Слезы и жалобные вопли быстро смолкали, но скорбь оставалась долгой. Плакать по умершим, по их мнению, было уделом женщин, а мужчины должны были хранить о них память.

Таково представление, которое мы можем составить по Тациту о нравах и обычаях германского народа в целом. Этот знаменитый писатель сообщает также любопытные подробности о многих племенах, его составлявших. Я упомяну здесь лишь те из них, чья доблесть доставила римлянам немало хлопот и даже нанесла им значительный урон в описываемый мной исторический период.

Сикамбры, главные зачинщики войны, не упоминаются у Тацита. Ко времени, когда он писал, этот народ уже не существовал по ту сторону Рейна.

Он