Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

клубе горел свет, и на крыльце ещё кто-то стоял, и оттуда доносилось, и я подумал, что в понедельник в этом клубе с шести до восьми будет петь Дробот, и что Верка будет мыть полы в фойе и не зайдёт.

И что за всё это лето единственный человек в селе, которому здесь по-настоящему нечего делать, — это девочка с синим дипломом, у которой в руках теперь есть настроечный ключ, выточенный дедом-токарем из обрезка трубы.

Про Раю я вспомнил уже в постели и удивился, что вспомнил только сейчас.

Потом заснул.

Глава 9

Десятого июля я метал свой стог.

Мы его метали втроём: я, мать и Мишка, который пришёл сам, без приглашения, потому что у нас так заведено — на стог зовут, а он приходит и без зова, и потом ты идёшь к нему.

Сено мы возили из-за оврага на лошади.

Лошадь звали Майка, ей было лет пятнадцать, и она была из тех колхозных лошадей, которых уже не запрягают в работу, а выдают по воскресеньям на своё сено. Шла она сама, останавливалась сама и трогалась только после третьего слова.

Стог у нас вышел кривоват.

Я вершил сам, потому что Семёныча в воскресенье не дозовёшься, а к вечеру он и вовсе ушёл к Сорокиным. Метал я по памяти: с пузом, внахлёст, чесал сверху граблями. Вышло не как у Семёныча, но воду держать будет.

Мать смотрела снизу и командовала.

— Правее клади!

— Куда правее?

— Туда правее! Он у тебя на сторону пошёл!

— Мам, он ровный.

— Он ровный, пока я не смотрю.

Мишка подавал вилами и рассуждал.

Он рассуждал о том, что стог — это как жизнь: сперва кладёшь абы как, потому что широко, а потом сводишь, и вот тут-то и выясняется, что клал криво. Развить мысль он не успел, потому что уронил охапку себе на голову.

Кончили мы к двум.

Я слез, отряхнулся, и мы сели прямо на землю в тени стога, и мать достала узелок: хлеб, огурцы, яйца, соль в спичечном коробке и бутылку молока, которая к этому времени согрелась.

Съел я всё, что мне дали, и ещё то, что не доели.

Потом лёг на спину и минут пятнадцать смотрел, как над стогом ходят стрижи.

Спина у меня после вершения гудела, ладони горели, за шиворотом была труха, и я был совершенно, по-собачьи счастлив.

Про Гурова мать обмолвилась, когда мы шли домой.

— Гуров-то сегодня год.

— Какой год?

— Как не пьёт.

Я остановился.

— Прямо сегодня?

— Прямо сегодня. Десятого. — Мать поправила грабли на плече. — Он в прошлом году десятого пришёл с фермы и лёг, а одиннадцатого встал и не пошёл в магазин. Верка Тюрина рассказывала, ей его баба говорила.

— И что, все считают?

— Бабы считают. Мужики нет.

Зашёл я к нему часов в пять, по дороге на речку.

Кузня стояла на отшибе, за мастерской, и в воскресенье там делать было нечего, но Гуров всё равно там был: сидел на пороге и что-то правил напильником — не по работе, а для себя, какую-то петлю.

Пашки не было, Пашка убежал на речку с пацанами.

— Здорово, Степан Егорыч.

— Здорово.

Я сел рядом на порог.

Мы посидели молча: он правил петлю, я курил.

— Сегодня десятое.

Напильник остановился.

Гуров посмотрел на петлю, потом на напильник, потом опять на петлю.

— Ну.

— Год.

— Год.

Он положил напильник на колено.

— Считаешь, что ли?

— Не я. Бабы считают.

— А. — Он усмехнулся куда-то в сторону. — Ну, бабы.

Я встал и протянул руку.

Он вытер ладонь о штанину и пожал — рука у него была как деревяшка, вся в застарелых ожогах, и жал он аккуратно, потому что знал, что может сломать.

И всё.

Больше мы про это не говорили ни в тот день, ни потом ни разу.

Я пошёл дальше, к речке, и уже метров через двести подумал, что в той жизни его нашли замёрзшим у околицы — то ли через три года после того, как я его увидел стариком на ферме, то ли через четыре, точно я не помню, а вот про околицу помню хорошо.

Больше я про это думать не стал.

Была жара, и вода в реке была тёплая, и я в ней просидел час.

Лекция была объявлена на семь.

Про неё знали с четверга: Пыжов повесил объявление на сельпо, на клубе и на конторе, и в объявлении было написано: «10 июля в 19 час. в клубе состоится лекция общества „Знание“ на тему МЕЖДУНАРОДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. Лектор из района. Приглашаются все».

«Приглашаются все» было подчёркнуто дважды.

Народу пришло тридцать два человека.

Я знаю точное число, потому что Пыжов считал по головам и потом при мне записывал в отчёт, и лицо у него при этом было счастливое, потому что в прошлый раз пришло девять.

Пришли: пенсионеры, которым интересно всё; бабы, которым надо было куда-то деть воскресный вечер; человек восемь мужиков, зашедших переждать до танцев; школьники, согнанные учительницей; Ганины; и я.

Верка стояла у двери и следила, чтобы не курили.

Лектора звали Лариса Дмитриевна.

Ей было года тридцать два. Тёмный костюм, белая блузка, туфли на низком каблуке, папка. Она приехала на колхозном «газике», который за ней послали в райцентр, и на лице у неё было выражение человека, который сегодня читает четвёртую лекцию.

Она встала за стол под сатином и начала.

Читала она хорошо.

Это надо сказать честно: она читала грамотно, ровно, с интонацией, и материал знала, и это было не бормотание по бумажке, а нормальная работа. Про Женеву, про переговоры, про размещение, про то, чем ответит Советский Союз, — сорок минут, чётко, с цифрами и без единой запинки.

Слушали её примерно так, как слушают дождь.

Через двадцать минут задняя половина зала разговаривала. Мокеиха уснула сидя, не выпуская сумки. Мишка что-то втолковывал Дудни­ку. Двое пацанов пускали по проходу жука.

Она это видела и всё равно дочитала до конца.

— Вопросы будут?

Тишина.

Пыжов из первого ряда завертел головой на зал с угрозой.

Тогда встал дед Мещеряков.

— А вот скажите. Война будет?

По залу прошло движение: вопрос был тот самый, ради которого половина и пришла.

— Советский Союз, — начала Лариса Дмитриевна, — последовательно выступает за разрядку международной напряжённости и