Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

чтобы обойти квартал с другой стороны, вдоль сорокинского забора, где гусак не ходит, потому что там его гоняет собака. Крюк выходил метров триста.

Веник ходил так три дня.

На четвёртый его увидела Сорокина.

Сорокина увидела мужчину, который в шесть вечера крадётся вдоль её огорода, и вышла с той тяпкой, с которой она с семьдесят девятого года ходит на Кузнецову, и потребовала объяснений.

Веник объяснил.

Он объяснил обстоятельно: что на улице находится агрессивная птица, что он избегает конфликта, что маршрут через её огород короче на две минуты по сравнению с ожиданием, и что если её это беспокоит, он готов ходить по канаве.

Сорокина выслушала.

Потом она пошла к Кузнецовой и высказала ей всё, что накопилось за четыре года, и добавила про гуся, а Кузнецова ответила, и в результате они опять не разговаривают, и в результате же гусака на два дня заперли в сарае.

Мишка объявил счёт.

— Гусь дисквалифицирован. По протесту третьей стороны.

Веник эти два дня ходил по улице свободно и, по-моему, немного скучал.

Людку я видел накануне, во вторник.

Она закрывала сельпо, а я шёл мимо, и мы посидели на брёвнах у забора — тех самых, что привезли в апреле на ремонт склада и с апреля не трогали.

Было душно. Комары начались сразу.

— Клавдия рассчитывается с первого сентября. Меня приказом с первого.

— Поздравляю.

— С чем.

— С заведующей.

— Ага. — Она хлопнула себя по руке. — Заведующая. Двадцать один год, оклад сто десять и недостача на мне.

— Ты справишься.

— Я знаю, что справлюсь. — Людка смотрела на дорогу. — Я не про это.

— А про что?

Она подумала.

— Ни про что. Комары заели.

Мы посидели ещё.

Потом — ровно и между прочим, как говорят про завтрашнюю погоду:

— Я к Марфе Ивановне привыкну.

— Чего?

— Ничего. Так, подумала.

И встала, и отряхнула платье, и пошла домой, и я проводил её до угла и вернулся к себе.

К Зине я пошёл в половине девятого, вымывшись и переодевшись в чистое.

Она жила в двухквартирном доме за конторой, в правой половине. Дом был колхозный, шестьдесят девятого года, с двумя крылечками и общим забором, и в левой половине жила семья зоотехника, которая в июле была в отпуске.

Свет у неё горел на кухне.

На дорожке никого не было. В апреле там стоял Валерка с бутылкой и разговаривал сам с собой, и я его тогда увёл, и с тех пор он не приходил, но я почему-то посмотрел на дорожку, прежде чем стучать.

Она открыла сразу.

Она была в платье, не в конторском, а в домашнем, и босиком, и волосы у неё были не так уложены, как днём.

— Проходите. Разувайтесь, я мыла.

Я разулся.

В доме было чисто и почти пусто: стол, два стула, диван, этажерка с книгами, буфет и швейная машинка под накидкой. На стене висел ковёр, маленький, дешёвый, из тех, что тогда были у всех. Ни фотографий, ни рушников, ни герани.

Бумаги лежали на столе.

Считали мы два часа.

Она разложила всё по датам: наряды, путевые листы, ведомость выработки, накладные на солярку. Работала она быстро и молча, и я довольно скоро понял, что мешаю, и стал просто отвечать, когда спрашивают.

Ошибок оказалось три.

Первая — учётчик списал сорок гектаров второго укоса на моё звено, а косили их вторая бригада, потому что мы в тот день стояли из-за ремня.

Вторая — солярка. Девяносто литров ушли на летучку, которую в тот день гоняли за запчастями, а записали на трактор.

Третья была интереснее.

Восемнадцать гектаров у нас числились скошенными дважды: один раз пятого числа и второй раз девятого, и оба раза с выработкой и с оплатой.

Я на это посмотрел и промолчал.

Зина тоже посмотрела и тоже промолчала, а потом взяла карандаш и написала на полях: «уточнить у Лобанова».

— Это не он, — сказал я.

— Я знаю, что не он. Это Дудник переписывал наряд, потому что первый залил дождём. — Она отложила карандаш. — А второй экземпляр никто не порвал.

— Так может, и не было ничего.

— Не было. — Зина потёрла переносицу. — А в отчёте есть. И если я это сейчас не поймаю, в феврале это будет уже не ошибка, а приписка. И отвечать за неё буду я.

Она выпрямилась и посмотрела на бумаги.

— Вот за это я и не люблю июль, — сказала она.

Потом мы пили чай.

Чай был с малиновым вареньем, и варенье было прошлогоднее, и она сама об этом обмолвилась — что в этом году не варила, потому что некогда, и что вообще она варит плохо и всегда переваривает.

Я спросил про швейную машинку.

Она стояла в углу под накидкой, «Зингер», старая, с чугунной станиной и с ножным приводом, и накидка на ней лежала так, как лежит на вещи, которой не пользуются.

— Шьёте?

— Не шью. — Зина налила себе. — Это материна. Мать шила.

— А сейчас?

— А сейчас нет матери. Восемьдесят первый год.

Сказано это было ровно, без всякого приглашения продолжать разговор, и я не продолжил.

Я, кстати, только в тот вечер сообразил, что не знаю про неё вообще ничего.

Восьмой год в колхозе, приехала по распределению из Барнаула на три года и осталась, живёт одна в половине колхозного дома, ходит на работу к восьми, уходит в семь, в клуб не ходит, на гулянках сидит с краю и уходит первой. Всё. Больше про Зинаиду Петровну в селе не знал никто, а село у нас такое, что знает про всех всё.

Разговаривали ни о чём.

Про то, что в сельпо второй месяц нет тетрадей. Про то, что у Сычёвой опять телята. Про то, что в райцентре открыли новый универмаг и что там, говорят, бывает всё, но никто не проверял.

Потом она встала, убрала чашку и достала из буфета тетрадку.

Тетрадку я узнал.

Маленькая, в клеёнчатой обложке, синяя, та самая, которую она вытащила на стану, когда я ей подсказал про отрицательный рост.

Она положила её на стол и открыла.

— Лыткин. Посмотрите.

Я посмотрел.

На развороте был список, написанный её почерком — мелким, ровным, бухгалтерским, — и каждая строчка начиналась с даты.

'11.06. Импортозамещение. У Кузнецовых, за столом. Про подшипники. Дудник не переспросил.

06.07.