Царь. Книга 3 - Никита Хорошев

Эта концепция — фахверк с заполнением — рвала шаблоны московских зодчих. Они привыкли, что стена несёт всё.

— Сие дозволит вам стены гнать втрое быстрее, не страшась, что свод обрушится, — продолжал я вбивать клинья логики. — Да и в починке благо: лопнул кирпич аль размыло — вышиб кусок стены, да новый сложил. А крыша как стояла на столбах, так и стоять будет.

— И самое главное, — я обвёл рукой весь план, охватывая все здания разом. — Единообразие во всём. Столбы, балки, оконные колоды, двери — всё подчинено мере в пять шагов. Артель ваша не будет над каждым углом чесать в затылке, вымеряя да подгоняя.

Это была суть конвейера. Стандартизация.

— Пять мер меж столбами — закон для всякого здания. Высота в три меры — закон. Балки единого сечения напилят загодя. Оконницы — сотня штук один в один, вставил и забыл. Печи — по единому чертежу, без куража.

Степан выпрямился. Взгляд его прояснился. Сложная мозаика чертежей вдруг сложилась в его голове в простую, до гениальности чёткую схему последовательных действий. Не нужно думать над каждым узлом — бери готовый шаблон и тиражируй. Это была революция, и старый мастер оценил её масштаб.

— Дабы слободу сию под крышу к осени подвести, а не на десять лет канитель тянуть, — я жёстко зафиксировал сроки. — Уразумел ли? Есть вопросы ещё?

Степан истово, уверенно замотал головой. Сомнений не осталось. Его глаза загорелись азартом мастерового, получившего в руки идеальный инструмент. Прочие мастера тоже одобрительно загудели, переговариваясь вполголоса. Страх перед государевой карой отступил перед уважением к ясному, инженерному разуму.

Оставив их у стола изучать схемы, я вышел на порог цеха. Вечернее солнце заливало котлованы густым, золотым светом. Работа кипела. Муравейник функционировал без сбоев.

Через пару месяцев здесь встанут стены. Задымят печи. Зазвучат голоса тех, кого я вырвал из небытия. Здесь я буду ковать новых людей. Не боярских прихлебателей, а верных псов государства. Грамотных, жестоких и эффективных.

Школьная Слобода. Колыбель моей опричнины умов.

Бросив последний взгляд на клубящийся серным дымом навес известковых печей, я шагнул к коню. Пора было возвращаться в Кремль. Там меня ждала другая, куда более грязная и ядовитая химия — боярские интриги. Но теперь я знал точно: фундамент заложен. И он выдержит любой вес.

Глава 12

Путь от Даниловской слободы до стен Кремля пролегал сквозь густое, душное марево июньского дня. Город, словно растревоженный улей, гудел, источая запахи раскалённой пыли, конского пота и печёного хлеба. Я ехал в плотном кольце своей личной стражи, не обращая внимания на суетливые поклоны прохожих и истошные крики торговцев. Мой разум, свободный от необходимости контролировать движение лошади, уже оставил позади чертежи, водяные колёса и саманные кирпичи. Впереди меня ждало нечто иное. Встреча, которая могла определить расстановку сил на ближайшие месяцы, если не годы.

Я возвращался в свою резиденцию, чтобы встретиться с двумя людьми, чьи имена вызывали на Руси трепет и глухое раздражение одновременно. Дядья покойной матушки. Князья Михаил и Юрий Глинские.

Ещё недавно они мнили себя некоронованными правителями, деля власть с боярами и надменно поглядывая на старомосковскую знать. А затем, по моему единому слову, они оказались запертыми в золотой клетке на Воробьёвых горах. Изолированные, лишённые возможности плести интриги и собирать вокруг себя недовольных. И вот теперь я призвал их к себе.

Едва копыта моего гнедого застучали по брусчатке Кремлёвского двора, я почувствовал знакомое напряжение, витающее в воздухе. Шигона, ускакавший вперёд, теперь встретил меня у крыльца, был он мрачнее обычного. Его глубоко посаженные глаза тревожно блестели из-под кустистых седых бровей.

— Прибыли, государь, — кратко доложил он, помогая мне сойти с коня. — Во малых сенях ожидают. Злы зело. Почитай, час уж мечутся из угла в угол, сапогами скрипят. Князь Юрий Михайлович и вовсе с лица спал, того и гляди желчью изойдёт.

— Пущай злятся, — стряхнул я дорожную пыль с кафтана. — Злоба разум отнимает, а мне надобны ныне не умыслы их хладные, а душа неприкрытая. Веди их во Среднюю палату.

Войдя в них первым, я не стал переодеваться в парадные, шитые золотом одежды. Остался в том же пыльном, пропотевшем сукне. Пусть видят, что их государь не почивает на шелках, а трудится наравне с последним каменщиком. Я уселся в глубокое кресло во главе длинного дубового стола и сделал знак страже открыть двери.

Они вошли. Два брата, два осколка некогда могущественного литовского рода. Михаил Глинский, старший, держался прямее, пытаясь сохранить остатки былого достоинства, но в его глазах отчётливо читался затаённый страх. Юрий же, младший, был бледен как полотно, его пальцы нервно теребили богатый соболий воротник ферязи.

Как и требовал безжалостный, вбитый в их головы протокол, после приветствия красного угла, оба князя рухнули на колени у самого порога. Тяжёлые ткани их одежд глухо зашуршали по ковру.

— Государю великому князю Ивану Васильевичу… — начал Михаил, с трудом выдавливая из себя слова, — холопы твои, Мишка да Юрка, челом бьют.

— Восстаньте, — мой голос прозвучал сухо и бесцветно, словно удар кнута, рассекающий пыльный воздух. Я не дал им времени упиваться собственным унижением.

Князья поднялись, тяжело дыша, и замерли, не смея поднять на меня глаз. Тишина в палате стала такой плотной, что казалось, её можно резать ножом. Я молчал, намеренно затягивая паузу, позволяя тиканью часов, закреплённых на стене, бить по их натянутым нервам.

Тик. Так. Тик. Так.

— Дошли до меня слухи, дядья, — наконец нарушил я молчание, и мой тон был обманчиво мягок, — что житьё в чертогах на Воробьёвых горах вам не по нраву. Что кручинитесь вы да на долю свою ропщете. Неужто слуги мои нерадивы? Аль стол скуден, аль перины жёстки?

Михаил вскинул голову. В его взгляде мелькнула искра былой дерзости, но тут же угасла, столкнувшись с моим ледяным, немигающим взором.

— Государь-батюшка, — голос его дрогнул, — не о перинах кручина наша. Мы люди служивые, к лишениям походным привычны. Томит нас неволя сия. Словно тати в порубе, сидим под замком, света белого не зря. За что опала такая роду нашему? Мы ведь кровь твоя! Матушки твоей покойной братья родимые!

— Кровь? — я чуть приподнял бровь, и губы мои скривились в злой, саркастической усмешке. — Кровь, речешь… А не та ли самая кровь текла и в жилах князя Андрея Старицкого, коего вы с матушкою моею в темнице сгноили? Тогда вы о родстве не зело пеклись.

Оба брата вздрогнули, словно