Сестра печали и другие жизненные истории - Вадим Сергеевич Шефнер

Надя обернулась ко мне и подозрительно спросила:

– Ты о чем это думаешь?

– Думаю, что щавеля тут нигде нет, – ответил я.

– Значит, пора домой идти. Смотри, вон с той стороны туча идет, это гроза будет.

– Ну и пусть гроза.

– Тебе пусть, а мне не пусть. Я все-таки не мальчишка, – обиженно ответила Надя. – Идем назад!

Мы повернули и пошли узенькой тропкой к речке. Вышли мы к ней далеко от моста.

– Отсюда домой близко, – сказал я Наде, – идем через речку, здесь мелко.

– Тут пиявки водятся, я их боюсь.

– Так я тебя перенесу, вот и все.

– Да у тебя силы не хватит, – ответила она, – идем лучше к мосту.

Но сама осталась на месте.

– Вот еще, силы не хватит! – Я нагнулся, взял ее на руки и понес.

– Только не урони меня в воду, – сердито сказала она.

Она была не то чтоб очень тяжелая, но и не очень легкая. Вода доходила мне только до колен, но ноги вязли в иле, вытаскивал я их с трудом. Но потом началось песчаное дно, идти стало легче.

– Ты, значит, сильный, – услышал я у самого уха Надин голос.

– Ну уж и сильный, – сквозь зубы ответил я.

Но я действительно чувствовал себя сильным, когда нес ее, и нести мне было тяжеловато, но приятно. Едва ли понес бы я так легко мальчишку, будь даже он мне первым другом. Я дотащил бы его, пожалуй, до середины, а потом бы сказал: «Иди-ка теперь сам, я тебе не слуга!»

Вот дно стало повышаться. Я вышел на берег и осторожно поставил Надю на землю. Она оправила платье, серьезно посмотрела на меня зеленоватыми глазами. Потом покраснела и негромко засмеялась.

– Что это ты? – спросил я.

– Так. Это я не над тобой.

Мы молча пошли дальше. Шли мы теперь не гуськом, а рядом. Она – по тропинке, я – по траве.

Во второй половине августа начались затяжные дожди, стало не по-августовски холодно. Однажды Агриппина, охая и поеживаясь, пришла с чьего-то огорода, где помогала копать картошку, и легла спать средь бела дня, чего прежде с ней никогда не бывало. Ночью у нее начался бред. Вызвали утром доктора, тот сказал, что это воспаление легких. Пришли соседки, закутали Агриппину во всякое теплое тряпье и отвели в больницу. В доме сразу стало неуютно, пусто. Потянулись скучные дни. Надя часто ходила в больницу, она побледнела, осунулась и много плакала. Но вот однажды, вернувшись из больницы, она сказала, что у Агриппины дело теперь пойдет на поправку, только ей придется очень долго лежать.

Теперь в дом часто приходили соседки – Агриппинины знакомые. Они помогали Наде по хозяйству. Забегала сюда и Зинаидка, отставная монашка. Однажды, когда Надя вышла из комнаты, Зинаидка сказала мне:

– А ты бы, ангел залетный, летел бы отсюда до белых мух, здесь и без тебя зима трудная будет, а ты как-никак лишний рот. Это я не в обиду тебе говорю, – добавила она, – а такие уж дела тут пошли. А ты и один не пропадешь – одна голова не бедна.

Она ушла, а я призадумался. Последнее время я и сам чувствовал, что лучше бы уйти. Но куда? А не все ли равно куда!

Когда-нибудь я сюда, может, вернусь. Я к тому времени, вероятно, стану известным сыщиком. Я подойду к этому дому, и мне навстречу, как нарочно, выбежит Надя. Она будет бледная и испуганная.

– На наш дом напала шайка бандитов! О, что мне делать! – восклицает она.

– Не волнуйтесь, гражданка, – спокойно, не вынимая изо рта трубки, скажу я. – Вам повезло, – я именно тот, кого зовут Красный Нат Пинкертон, и мой шпалер не знает, что такое осечка.

Завяжется перестрелка, и бандиты убегут, оставляя кровавые следы.

– Вы спасли мне жизнь! – воскликнет Надя. – Чего вы хотите в награду?

– Мне ничего не надо, – отвечу я.

А сейчас мне надо было уходить отсюда, это я понимал.

Вечером того же дня я сказал Наде:

– Надя, я скоро уйду. Я в детдом вернусь.

– Куда это, в какой детдом? – испуганно спросила она.

– В такой детдом, в обыкновенный. Я беспризорник, цветок жизни, здесь таким не место.

– Дурак ты, а никакой не цветок, – убежденно сказала Надя. – Брось эти разговоры.

Спорить с ней не имело смысла – эту девчонку не переспоришь.

Через день я ушел.

Проснулся я в тот день очень рано. Одевшись и запихав в карман большой кусок хлеба, припасенный еще с вечера, я на цыпочках вышел из своей чердачной комнатушки и тихонько сошел вниз по лестнице. Тихо отодвинув нехитрую задвижку, я вышел из дома. Все оказалось очень просто. В таких делах главное – это решиться выйти на дорогу. А дорога уж сама знает, что ей делать с тобой.

Было серенькое теплое утро, городок еще спал. Было очень тихо, и только где-то мычала корова, мычала сонно, недовольно. Я оглянулся на Надин дом. Он стоял неуютный, сиротливый. На серой, замшелой его драночной крыше холодно желтели нанесенные ветром листья.

А рядом красовался новый, аккуратный дом Коркиных. Его зеленая крыша блестела, как лакированная; железный флюгер, петух, гордо стоял над трубой.

К вечеру следующего дня я добрался до узловой станции, до той, откуда мы с Колькой в свое время отправились в Коробов. Вечер был теплый, небо звездное. Над приземистым зданием станции на высоких столбах горели электрические фонари. Выпросив у какой-то старушки булку и два порченных помидора, я был снова сыт и готов в путь. Скоро должен был прийти поезд, который направлялся куда-то на юг. В ожидании его я сидел, взобравшись на старые доски, в заброшенном пристанционном сквере. Невдалеке темным забором стояли товарные вагоны, почти бесшумно двигался маневровый паровоз, и только по беззвучному вздрагиванью земли можно было догадаться о его тяжести. Здесь пахло шлаком, ржавым железом и увядающей сорной травой.

Лесное чудо[27]

В то лето мы поехали на дачу в Выселки – это километрах в сорока от Ленинграда. Бабушка сказала, что дешевле ничего уже и быть не может, а в пионерский лагерь отправлять нас не следует, там мы можем подпасть под дурное влияние. Есть слух, что там всех повально записывают в кружок безбожников и учат неподчинению родителям. И вот мать сняла комнату в Выселках, и мы все лето прожили в этой деревеньке. Да это даже не деревенька была, а просто разросшийся хутор. Стояло несколько избушек,