Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Что же касается удара меча, которым какой-то невежа разрубил хитроумный гордиев узел, то это предательство грезы и предательство мысли. Хотелось бы забыть об этом ударе меча, который блокирует память, и узнать, в каком чертоге тайны и инициации предполагалось развязывание узлов.

Эта выгравированная картинка слишком проста. Но она может многое рассказать о своем авторе. И мы в итоге понимаем, что гравер здесь бросает вызов. Как то, что без конца свертывается, прячется, «проходит позади», становясь невидимым, может быть изображено на плоском листе бумаги? Вся суть узла – в том, что его можно увидеть и потрогать с разных сторон, распутать спереди или сзади. Когда я всматриваюсь в гравюру Флокона, глаза у меня блаженствуют, а пальцы нервно подергиваются. Мне тоже хочется завязывать и развязывать; середина узла для меня – желанная добыча. У меня проснулся рефлекс, который соединяет хищный глаз с большим и указательным пальцами, готовыми сжаться и схватить.

Всё понятно, скажет философ, эта гравюра должна вызывать активную реакцию. Ее недостаточно просто разглядывать, до нее хочется дотронуться. Философские смыслы легче всего раскрываются на самых простых путях. Здесь, например, гравюра вопрошает ваши пальцы.

Я столько провозился с этим узлом, что и думать забыл о его назначении – а вдруг на нем держится гондола воздушного шара, и надо бы всё же перегнуться через борт и взглянуть на холм и поля, на море, изогнувшееся в нехитрой геометрии своего залива. Но сегодня всё это слишком далеко, слишком просто, слишком естественно. Я попался в хитросплетения узла. Лианы обвивают, но не умеют завязываться. Чтобы закрепить обхват узлом, требуется рука человека. Когда я писал книги о материальном воображении, как я мог не поразмышлять о гибкой веревке, которая с помощью узла превращается в символ силы и стойкости?

Узел, этот символ фиксации, не может не тревожить динамическое воображение.

Мир трудится[187]. В воображении гравера-труженика всё, что имеет форму, наделено силой, а всё, что имеет форму руки, превращается в рабочий инструмент. Посмотрите на эту суковатую ветвь с пятью отростками. У основания она похожа на исхудалое запястье, но дальше, несмотря на ржавчину вокруг сочленений, она отрастит себе пальцы; она превращается в руку, потому что на земле есть мостовая, в которой еще осталось уложить несколько плит. И лишайник, пожиравший дерево, отвалится сам собой, как только ветвь станет скребком, трамбовкой, кувалдой.

Когда труд возвращает жизнь мертвому дереву, оживает всё вокруг. Вдали ветер сгибает живое дерево, ветер уносит в небо бесполезный лист. Следя за его полетом, мы скоро окажемся среди облаков, и у нас будут воздушные грезы листа, живущего в голубом небе, но реальный труд не знает других желаний, кроме земных. Перед нами мостовая, и она нуждается в бдительной и мощной руке. Твердая, как дерево, рука старого труженика, рука, пронизанная энергией, обретает жизнь и смысл в сноровке, подчиненной правилам геометрии.

Вселенная Флокона – это Космос труда. Для него призвание Человека – изменить лицо мира.

Но поскольку необходимо, чтобы в каждом произведении искусства, помимо всех драматических коллизий, глаз находил пляжи, места отдыха, Флокон оставил между большим и указательным пальцами ветви достаточно пространства, чтобы в нем можно было разглядеть человеческое жилище.

Это жилище – равнина, снова равнина, самое обширное общее пространство для людей, которые однажды поверят в людское братство. Творчество Альбера Флокона, как у человека 1848 года****, всегда отмечено счастливой диалектикой, которая через сверхчеловеческий труд ведет к великой надежде на умиротворение человечества[188].

Иногда, вопреки всем амбициям, вопреки тщеславному желанию выставить себя напоказ, душа грезит о жилище, в котором она оказалась бы в абсолютном одиночестве[189]. Конкретное воплощение этой великой грезы – раковина; устав бороться с житейскими невзгодами, мы часто повторяем: «Я замкнусь в своей раковине». Иными словами, раковина – это воздушный замок, который гарантирует идеальный покой.

Но когда раковина, этот символ смирения, становится объектом поклонения художника, она обретает величие и красоту.

Флокон всей душой и телом отдается спиралевидной форме жизни. Винтовая лестница – это здание-существо. Оно карабкается на небо. Раковина, вдохновленная причудливыми грезами, заставляет облако свернуться пружиной.

Существо из перламутра – могучий вихрь.

Разве Мон-Сен-Мишель посреди своей бухты – это не громадная раковина? Бури вращаются вокруг острова-обители, словно вокруг каменной оси. А знаете ли вы, что Бернар Палисси долгое время работал над проектом «города-крепости», который должен был представлять собой гигантскую улитку?[190] С одной улицей в форме спирали, без единого окна наружу, чтобы защитники города могли держаться все вместе. Никогда неприятельским орудиям не разрушить такую улицу продольным огнем. Никакая брешь в стене не даст осаждающим мгновенный доступ в центр города.

На многих и многих страницах Бернар Палисси описывает преимущества своей крепости-раковины, «укрепленного воздушного замка».

Мудрейшие из нас тоже любят грезить. Раковина – это «объект, заставляющий грезить», вовлекающий каждого в такие грезы, в которых не очень-то хочется сознаваться. Грезить о раковине – значит видеть себя в причудливом воображаемом жилище.

Какая напряженная диалектика пронизывает эту гравюру![191] Такое впечатление, что мираж раздражает гравера – ему неохота строить в облаках. Протянув руку, он ладонью заслоняет солнце, чтобы оно не мешало сосредоточиться на башнях, которые вырастают из прочной, надежной земли. Однако иллюзия не исчезает. Удивительный парадокс: в углублении тучи возникает и ширится нечто похожее на подземный храмовый комплекс. На небосводе появляется каменный карьер.

Но этому облачному кубизму не следует доверять. Если поднимется ветер, он вмиг развеет все эти летучие камни.

Флокон обеими ногами стоит на земле. Он хочет, чтобы его воздушные замки были сложены из настоящего камня. И он не только строитель, но еще и добросовестный смотритель дорог. Взгляните, какие белые и широкие дороги на этой гравюре! Как они доверяют горизонту, к которому стремятся!

Только я начал грезить, разглядывая эту гравюру, – и тут же услышал стук своих каблуков по дороге.

Работа закончена[192]. Замок построен. Флокон торжественно открывает его. Занавес отдернут, и творение мастера предстает перед нами во всей своей эффектности. Небо выглядит выше, чем когда-либо. Оно кажется голубым и розовым, как в час заката. Да, гравюра не нуждается в красках, чтобы свет на ней окрасился в тот или иной цвет. Спокойное море на заднем плане усиливает ощущение обладания. Сегодня вечером, вырезая узор на меди, художник стал полновластным хозяином своего замка, превратил его в центр мира, в укрепленный центр завоеванного мира. В этот исполненный гордыни вечер Флокон