Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Нет, не уроки психологии в духе Тэна мы усвоим, размышляя над «Серафитой». И читатель, хоть немного знакомый с современной панпсихологией, читатель, знающий, что чисто психический лиризм способен вознести человека в вышние сферы грезы и мысли, – такой читатель не отбросит «Серафиту». Он прочтет «Серафиту» с постоянным ощущением, что Бальзак, казалось бы, всецело занятый посюсторонним миром, так мучительно запутавшийся в комплексах современного ему общества, всё же инстинктивно понимал, что удел человеческий неотделим от стремления к трансцендентности. И ему покажутся поразительными внезапные озарения, которые содержит этот недолгий рассказ, если только он примет как данность, что мораль и поэзия существуют во взаимопроникновении.

В общем, когда лиризм показывает нам человеческие судьбы в их моральном и религиозном аспектах, возникает динамизм, который скоро уже не вмещается в рамки художественной выразительности. Он захватывает душу всю целиком. Если читатель сумеет прочувствовать краткие моменты динамического опыта, которые, накапливаясь, реализуются потом в вознесении Серафитуса-Серафиты, он поймет, что такое психический лиризм, лиризм, наделяющий душу человека способностью к движению ввысь.

Вступительная статья к «Приключениям Артура Гордона Пима» Эдгара По[215] *

I

Среди немногих (слишком немногих) писателей, творивших на границе грезы и объективной мысли, в той зыбкой области, где греза питается реальными формами и красками либо, наоборот, эстетическая реальность проникается необходимой для нее атмосферой грезы, один из самых глубоких и даровитых – Эдгар По.

Благодаря глубине грезы и мастерству рассказчика он сумел сочетать в своих произведениях два взаимоисключающих достоинства: искусство необычного и искусство дедукции. Сумел усмирить фантастические мысли. Если читать Эдгара По с необходимой для этого неторопливостью, стараясь соблюдать требования грезы и одновременно – требования повествования, можно научить грезить даже самый ясный разум, а также научить пробуждаться и следить за описываемым приключением даже самую невнимательную, самую непоследовательную грезу. К примеру, если вы хотите не просто читать «Приключения Артура Гордона Пима», а еще и размышлять, и грезить над ними, вы поймете, как, пусть и отчасти фантастическое, но основанное на реальных параметрах, путешествие может обладать всеми свойствами путешествия воображаемого, как, говоря о реальности, можно вызвать грезы. И тут читателя охватывает дух приключений. И чтение, само по себе, без постоянного приглашения к путешествию[216], становится приключением.

Ведь в чем, по сути, заключается психологическая функция путешествия? Мне скажут: мы путешествуем, чтобы увидеть мир; но можно ли по-настоящему видеть, если не восхищаешься, а как восхищаться чем-то новым в реальном мире, если встрече с ним не предшествует долгая череда знакомых грез? Великие путешественники – это люди, которые прежде, в своем затянувшемся отрочестве, были великими мечтателями. Чтобы отъезд мог стать радостью, надо уметь отрешаться от повседневности. Вкус к путешествиям развивается у обладателей развитого воображения. По-видимому, для пробуждения интереса к новым зрелищам необходима прелюдия из мира воображаемого.

Впрочем, именно посредством грезы рассказчик и читатель общаются теснее всего. Если надо передать какой-то новый опыт, сухое, сжатое описание окажется бесполезным. Даже строго ограничившись фактами, ни одну незнакомую страну нельзя вызвать в представлении, не прибегнув к силам воображения. Эдгар По инстинктивно понял это. Вот почему под его пером путешествие превращается в драму. Точнее, внимательный читатель скоро поймет, что в «Приключениях Артура Гордона Пима» перед ним разворачивается двойная драма. В самом деле, на многих страницах человеческой драме моряка, потерпевшего кораблекрушение, сопутствует драма бури, в которой участвуют неодушевленные предметы, окружающая обстановка, весь мир. В конце книги – мы это покажем – сама вселенная проникается драматизмом. Но и раньше, на всём протяжении романа, если ощущать в себе хотя бы малейший отзвук явлений космического порядка, станет очевидно, что мир страждет в родовых муках, что стихии испытывают непрестанное беспокойство. Безмятежность – несчастье, которое приходится скрывать, истина – это постоянно подавляемое фантастическое, реальность – иллюзия, которая долго не развеивается, чтобы обман был более убедительным. Но силы грезы, скрытые, сдерживаемые, подавляемые, накапливаются, не теряя своей мощи, и за фасадом реальных приключений подготавливаются приключения грезы, за рассказом о приключениях людей назревает драма мира. Этот заговор стихий заканчивается тем, что создается материально драматический мир, где космические силы снова будут играть роль, которую приписывала им первобытная мифология. Например, волна – это разновидность кошмара, элемент нашей личной грезы, тайное божество, глумливо хихикающее где-то у нас внутри.

II

Книга начинается с короткого и жестокого приключения: однажды вечером двое молодых людей, напившись, без всяких приготовлений на простой лодке выходят в море. Ветер крепчает, поднимается буря, приключение начинается внезапно, как свершается судьба. Человек за штурвалом пьян, пьян до бесчувствия. Но едва друг героя, отрезвев от трагического поворота, который приняли события, успел осознать грозящую опасность, как на лодку во мгле налетело большое китобойное судно. Объективная событийная канва повествования скудна. Но перечитайте первые страницы еще раз – и вы оцените талант рассказчика. Особенно если сумеете обнаружить факторы, которые помогли вообразить рассказанную историю. И мы сразу распознаем в ней черты кошмара – простого кошмара, порожденного алкоголизмом, молчаливым и без всякого кривляния. Автор описывает одно из тех состояний опьянения, когда человек по видимости сосредоточен, не утратил решительности и чувства ответственности. В таком состоянии алкоголь заменяет волю. Он помогает принимать решения. Он вселяет мужество, достаточное для того, чтобы выйти ночью одному в бескрайнее море. Он словно становится двойником человека. А потом он предает. Внезапно он превращает наше тело в рухлядь, которая больше не слушается руля. «Август честно признался, что ни разу в жизни не испытывал столь мучительного смятения, как в тот момент, когда на борту нашего утлого суденышка вдруг осознал, до какой степени пьян, и почувствовал, как под воздействием винных паров погружается куда-то в небытие». Удивительно, не правда ли, что старый, как мир, образ души, бодрствующей в инертном теле, словно рулевой на корабле, может вспомниться в алкогольном бреду?

На этом пока еще схематичном примере, использующем банальный образ, образ, утративший свою воображающую силу, мы предлагаем читателю Эдгара По испробовать принципы двойного чтения: одно чтение должно следовать линии фактов; другое – линии грез. Мы будем разворачивать оба чтения синхронно, перед каждым из воображаемых приключений задавая себе вопрос: «Под воздействием какой грезы воображение автора породило эти события?» Немного поупражнявшись, мы даже в таком по видимости наскоро написанном романе, как «Приключения Артура Гордона Пима», обнаружим весьма необычные грезы, кошмары и галлюцинации, которые разверзнут для нас бездонные психологические глубины. И тогда роман, обещающий открыть мир, в то же самое время откроет нам тайны человеческой души.