Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

В одной из наших недавних книг[220] мы попытались охарактеризовать материальные грезы Эдгара По как грезы о тяжелой воде. Убедительное подтверждение этого мы найдем в «Приключениях Артура Гордона Пима», где текучая вода ручейка «по плотности напоминает гуммиарабик» и расслаивается на множество струящихся прожилок разных оттенков, которые можно отделить друг от друга ножом. «Скалы и те по составу, строению и цвету были не такие, как обыкновенно». Земля здесь жирная и черная, такая же липкая, как вода; даже гранит какой-то особенный, с зернистыми металлическими вкраплениями.

Среди этой обманчивой природы, в этой динамически неспокойной обстановке туземцы устроят путешественникам западню, которая примет форму вселенской катастрофы. Туземцы не пожелают воспользоваться своим обычным оружием; они совершат убийство с помощью стихий, спровоцировав обрушение склонов в горной расселине. В грезе Эдгара По людская жестокость и жестокость вселенной сливаются в единое целое. В этом эпизоде страх быть погребенным заживо, который, по наблюдению Мари Бонапарт, проходит через всё творчество Эдгара По[221], в каком-то смысле уже переходит на иной, космический, уровень; вереница белых, зашедшая в узкое горное ущелье, оказывается погребенной заживо под обвалом, который подстроил трусливейший из врагов.

Вернуться к жизни после такой катастрофы – не значит ли это повторить судьбу некоторых мифологических героев? Мечтатель, исследователь, человек, бредущий во тьме, оказывается в лабиринте, в ситуации, у которой может быть только один исход. Заключительные страницы романа могли бы служить иллюстрацией для грезы о лабиринте: ее психоаналитические глубины нам известны[222]. Не покажется ли странным, что в произведении, которое стремится быть объективным, которое готово следовать простым и ясным правилам приключенческого романа, воображение Эдгара По сохранило верность своим глубинным онирическим ценностям? Впрочем, мы можем получить любопытные доказательства того, что здесь мы обнаружили глубинные психологические центры творчества писателя. В его грезе о лабиринте есть описание странных иероглифических знаков[223]. Очертания шахт (длина некоторых из них составляет более трехсот метров), если их сложить вместе, воспроизводят эфиопский глагольный корень, означающий «быть темным». Иероглифы на стенах лабиринта представляют собой арабский глагольный корень «быть белым». Знаки, выбитые в граните пещер, – это символы. У сообразительного человека, которому удастся расшифровать их, в душе таится немало загадок. Интерес Эдгара По к шарадам связан с глубокими психологическими тайнами. Так «Приключения Артура Гордона Пима» – роман, который, если его просто читать, не размышляя над ним, может показаться незаконченным, – завершается синтезом грезы о психологических глубинах и осмыслении криптографических конструкций. Внешний мир, описываемый во всём его разнообразии, как приглашение к удивительным путешествиям, участвует в этом синтезе грезы и мысли. Мечтатель и вселенная вместе трудятся над одним и тем же творением.

Поняв это, можно уяснить себе, почему книга, на первый взгляд обращенная лишь к объективному восприятию, обладает такой онирической мощью. Леон Лемонье[224] в полной мере оценил ее значение. «Приключения Артура Гордона Пима, – пишет он, – это роман о морских путешествиях, не похожий на другие. Вместо правдоподобного финала, когда герой мирно возвращается к своему домашнему очагу, книга внезапно завершается самым поэтическим и самым безумным из видений; разум остается неудовлетворенным, но воображение получает заряд для гигантского взлета». Удовлетворить разум так часто означает поглумиться над воображением! Традиционная литературная критика, скованная своим интеллектуализмом, который легко удовлетворяется наивными очевидностями, так часто не замечает онирической критики! А вот Леон Лемонье, восприимчивый к онирической канве произведений литературы, видит в последних страницах «Приключений Артура Гордона Пима» нечто вроде прелюдии к «Пьяному кораблю» Рембо. Гиперболизированные видения американского автора, говорит он, дают почувствовать «хмельное безумие корабля», ощутить некое превращение, которое позволяет нам заглянуть по ту сторону нашего бытия, по ту сторону нашего мира, как сказано у Рембо: «И видел то, что мнится морякам». С этой гениальной строкой Леон Лемонье сближает слова Эдгара По: «Тем, кто видит сны наяву, открыто многое, что ускользает от тех, кто грезит лишь ночью во сне. В туманных видениях мелькают им проблески вечности, и, пробудясь, они трепещут, помня, что были на грани великой тайны» («Элеонора»)[225].

Когда мы закрываем «Приключения Артура Гордона Пима», нам кажется, будто мы забирались так далеко, побывали в мире, где бродят такие странные тени, что в глубине нашей грезы сохраняется ощущение, будто мы еще не вернулись оттуда, и в сумеречном свете всё еще обитают призраки.

Последние страницы книги остаются неразгаданными: они словно скрывают в себе некую тайну. Хочется перечитать их заново, хочется еще раз взглянуть на уже виденное. Ведь грезы всегда хотят повторяться. Во время чтения «Приключений Артура Гордона Пима» мы думали, что просто развлекаемся, и только теперь заметили, что автор передал нам свою способность к бесконечным грезам. И еще мы думали, что увидим вселенную, а в центре всего оказалось человеческое сердце с его тайнами и его страданиями. «Приключения Артура Гордона Пима» – одна из великих книг о человеческом сердце.

Предисловие к книге С. А. Хэкетта «Рембо-дитя»[226] *

Гласные, гласные, что вы натворили!

Тристан Тцара. «Антиголова»[227]

I

Эта книга появилась в первоначальном варианте несколько лет назад, как кандидатская диссертация, представленная к защите в Сорбонне[228]. Ее автором был молодой англичанин, страстно увлеченный поэзией Рембо. Теперь он преподает французский язык в университете Глазго. В новой версии книги С. А. Хэкетт сохранил ее основные линии. Он даже стремился подчеркнуть простоту своей интерпретации творчества поэта, сосредоточив внимание на основных особенностях его личности: ребенок, которому нужна собственная культура, школьный вундеркинд, мечтающий порвать со всеми на свете школами.

Вот почему наряду с конфликтами в семье, которые психоанализ без труда обнаруживает в жизни автора, есть и другие, более важные конфликты, которые следует изучать в контексте творчества Рембо, в рамках этой необычной культуры, превратившей подростка в образец поэта. И метод С. А. Хэкетта – истолковывать творчество Рембо, обращаясь за разъяснением к его биографии. Он рассмотрел все его поэтические образы в свете их амбивалентности. Поместил их все между двумя полюсами: интуицией и интеллектом. Поэтому книгу «Рембо-дитя» можно считать важным вкладом в психоанализ литературного творчества**. Если психоанализ хочет помочь в истолковании текстов, нужно, чтобы он, как минимум, превратил проблему поэтического выражения в отдельный изучаемый объект. Искать источники амбивалентности в биографии автора – этого еще недостаточно. Надо показать, как в алхимии поэтического выражения эти амбивалентности становятся странными двусмысленностями. И тут чтение стихотворений Рембо становится