Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

книги, которые помогли ему нарастить культурный багаж, открыв окно в далекое прошлое. «В юности Станислас де Гуайта проводил ночи напролет в компании лампы и чудесных книг»[247].

У Виктора-Эмиля Мишле на это не хватает терпения. Мы чувствуем, что он спешит применить оккультизм в поэзии. Книга, которую ему предстоит написать, не дает углубиться в тайны магии. Его задача – поэтически осовременить традиционную алхимию. Даже когда он рассказывает о древних мифах, связанных с драгоценными камнями, мы чувствуем, как в нем говорит властная потребность создать некий оккультизм сегодняшнего дня. Реакцией на это становится уход в грезу, несмотря на обилие книг, которые необходимо прочесть, несмотря на беседы со «Свидетелями Иерофании»****. Так, поэт рассуждает о быстроте женской интуиции. Женщины, говорит он в шестой беседе «Любви и Магии», умеют «читать» драгоценные камни. Самоцвет, который блестит, – как и вообще всё, что блестит, – для женщины является источником видений. Женщина чувствует, что нежный взгляд изумруда смотрит на нее. Драгоценные камни сосредоточивают в себе соблазны: «Астральные вихри стремят обжигающие, неодолимые сексуальные дуновения»[248].

III

Одна из характерных особенностей символа, перемещенного на почву оккультизма, – его амбивалентность. По-видимому, еще до того как психоанализ превратил амбивалентность символа в отдельную тему[249], символизм Станисласа де Гуайты и Виктора-Эмиля Мишле распознал двойственную сущность грезы. Зачастую – и в книге Мишле «Бронзовые врата»[250] мы находим этому немало свидетельств – греза оказывается на границе между соблазном и чистотой, в зоне неопределенности, где демоническое в силах пошатнуть божественное. В поэзии Виктора-Эмиля Мишле есть лилии, чья белизна словно омрачена какой-то тенью.

В прологе к «Сарданапалу» поэт говорит, что хочет рассказать возлюбленной, которая «сама чистота», «один из своих нехороших снов».

На взгляд поэта, любая вещь, чтобы стать символом, должна участвовать в драме противостояния добра и зла. Драгоценные камни, как женщины, мстят за измену, за недостаток внимания к их символической ценности. Если ценность велика, под ней неизбежно скрывается пропасть. Драгоценный камень – это посредник страсти. Все предметы, как только выявляется их символический смысл, становятся знаками в напряженной драме. Они становятся увеличительными зеркалами восприятия! Ничто в мире уже не может быть безразличным, если всякой вещи дать раскрыть ее глубину.

Как мы видим, силы символов, силы оккультизма и силы поэзии исходят из одного источника, из одних и тех же глубин.

Виктор-Эмиль Мишле был из тех, кто верит в реальность поэтической жизни и делом доказывает, что поэзия – это жизнь, истинная жизнь.

Историю его трудов необходимо было увековечить. Прочитав книгу Ричарда Ноулза, мы поймем, что поэзия может донести до нас самое мощное эхо человеческой личности. Поймем всю глубину определения, которым воспользовался Виктор-Эмиль Мишле, чтобы объединить характерные внешние черты человека с его внутренней правдой: «Индивидуальность – это звучание, присущее тому или иному человеку»[251].

Зародыш и разум в поэзии Поля Элюара[252] *

Ложась, как слой пепла под пламенем,

Отрекся ли я

Нет, я сплю и, несмотря на власть ночи,

Понимаю, словно ребенок, что скоро

Проснусь.

Поль Элюар[253]

Зародыш и Разум: вот два полюса бессмертия поэта. Зародыш позволяет ему возродиться, разум – продолжить существовать. Юность его образов, подлинность его человеческой значительности гарантируют ему вечное возвращение. Поэма, отмеченная искренностью и непосредственностью, – это зародыш вселенной, в ней заключена всемогущая мудрость; это человечество в сжатом виде. «Одна-единственная искра, – говорил Уильям Блейк, – содержит в себе целый ад»[254]. У Поля Элюара искра еще могущественнее: она сжигает самый ад, сжигает давние обломки человеческого сердца, она уничтожает шлаки, которые замедляют горение. Искра – это зародыш огня, центр человеческого сердца. Искра у Элюара – это эмблема свободы. Прочтите все его стихотворения. Выхватите частицу огня, который по ним пробегает, и вы узнаете, откуда приходит свет. Да, у Элюара образы развиваются бурно, растут быстро, растут прямо. У Элюара образы правы, и знают об этом. От них исходит уверенность того инстинктивного разума, который помогает людям в общении, если в атмосфере, где они находятся, царит здоровая, бодрая простота.

Какая это безмерная радость – видеть правоту в самом сердце слов, причем сразу, потому что слова возвращены своему изначальному пламени, потому что

Слова, застрявшие в адской теснине,[255]

возвращены силам поэтического изобилия, симпатии здорового воображения.

Задолго до того как Элюар написал «Феникса»** – этот палингенез огня, – он, словно Прометей, даровал огонь*** всем своим образам, уронил живительную искру созидания во все свои поэмы. Цветы уже превратились в светлячков, они летают над полями:

Розовые, зеленые и желтые поля —

это сверкающие насекомые[256].

А скрытые в земле зародыши, эти прообразы людей, уже знают, что их миссия – вывести колос под дневной свет, умножить урожай, созданный людским трудом и разумом.

Темный зародыш пшеницы смотрит на солнце[257]

– это диалектика изначальной жизни и завоеванного света. Поэт советует всем силам природы выйти из тьмы, победить хаос и посмотреть наконец на солнце.

Ибо всякая жизнь хочет света, всякое существо хочет видеть ясно.

Видеть ясно и прямо в глазу совы,

Видеть ясно в капельках остролиста.

В норе, выстланной тающим сумраком,

Видеть ясно в лапке крота,

В крыле, распахнутом высоко-высоко,

В омеле философов.

И видеть ясно во всём этом так,

Как видят ученые.[258]

И стихотворение предлагает нам тысячу советов, как научиться видеть, как найти в себе мужество смотреть на солнце. Так поэт развивает в нас субъекта, который смотрит, который постигает мир, глядя на него прямо. Какую совокупность ясных, ясновидящих, освещающих взглядов мы встречаем в стихотворениях Элюара! Желание видеть и желание заставить видеть – вот что воодушевляет поэта.

Но этим пламенным взглядом поэт еще и преображает мир. Мир уже не такой непроницаемый, после того как на него взглянул поэт; мир уже не такой тяжеловесный, после того как поэт придал ему подвижность; мир уже не такой порабощенный, после того как поэт прочел истину о свободе людской, написанную на полях, лесах и садах; мир уже не такой враждебный, после того как поэт даровал человеку сознание собственной отваги. Поэзия непрестанно напоминает нам, что человек родился. Вот существо, которое видит достаточно ясно, чтобы стать зародышем-творцом власти над собой и власти над миром:

Видеть ясно в