Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

живое воплощение тех или иных читательских вкусов) – тенденция что-либо объяснять пошла на спад, и, как напоминает Полан, «месье Пьер Одиа недавно заметил, что серьезные критики (к коим он причисляет и себя) давно уже отказались от суждений о романах или стихотворениях»[273].

Возможно, потому что ни у кого не возникает желания предложить объяснение, не зависящее ни от каких случайностей, а именно: существование литературы объясняется литературной деятельностью? Но для этого пришлось бы побороть предубеждение, жертвой которого стала литература. Пришлось бы осознать, что создание письменного языка – самостоятельный вид деятельности, что литература – одна из важнейших потребностей современных цивилизаций. Разумеется, мы не должны будем сбрасывать со счетов литературу прошлого – но только для того чтобы сегодня, изучая долгие века несамостоятельности, представлять себе, как она подготавливала появление современного самостоятельного литературного творчества. То есть, вместо того чтобы преграждать дорогу развитию, следовало бы поддержать активность эволюционных сил в литературном творчестве – конечно же, отделяя литературу litteraturata от литературы litteraturans[274]. Иначе говоря, Террор должен был бы перейти от роли судьи к роли наставника. Но где найти элементы педагогического воображения в литературном цеху? Для начала придется дать урок по свободе словесности, рассказать о тысяче разновидностей умения писать хорошо. Но «наше искусство словесности состоит из сплошных запретов»[275]. Оно засеяло наш словарь множеством табу.

И зачастую критики уделяют больше внимания слову, чем фразе, а обороту речи – больше, чем странице. Их суждение чаще всего мелкотравчатое и статичное. Немного найдется критиков, которые, знакомясь с новым стилем, поддаются его индукции. В самом деле, мне кажется, что при контакте автора и читателя должна срабатывать словесная индукция, подобная электромагнитной индукции, благодаря которой возникает ток в электрическом контуре. Если это так, то книга представляет собой некий инструмент психической индукции*****, который должен спровоцировать у читателя импульс к оригинальному творческому самовыражению. Если «в современной литературе непременным и жестким требованием стало стремление к оригинальности»[276], это, возможно, объясняется внезапным осознанием опасности, которую проблема литературы представляет для самой жизни языка. Не только мысль, но также (и даже в большей степени) ее выражение должны быть оригинальными. А когда клише****** «тянет за собой мысль – мысль покорную и униженную»[277], – начинает казаться, что неповоротливость поразила уже и центры жизненной мобильности языка. Но, как показывает Полан, само по себе клише не заслужило всех тех упреков, которые на него обрушиваются. Оно может оказаться полезным, порой без него даже нельзя обойтись. Оно может стать прелюдией к глубокой мысли. Его можно психологически вывернуть наизнанку. Это заржавленный ключ, который открывает дверь в волшебную страну. Иногда общее место становится местом притяжения, где формируется новый смысл, новые средства выражения. «Я согласен, что речевые штампы производят на человека, которого они раздражают, впечатление бессмысленного набора слов. Но попробуйте переиначить эти заезженные формулы – и вы, проявив немного изобретательности, обнаружите массу способов остроумно обыграть всякие там „А я о чем?..“, „Кто бы говорил…“, „Ты не поверишь!..“ А еще мы знаем, что самые простодушные и искренние люди, которые меньше всего заботятся о тщательном подборе слов, изливают душу в поговорках, банальностях и общих местах. Взять хотя бы любовные письма: для того, кто их пишет или получает, они необычайно богаты по содержанию и глубоки по смыслу; а посторонний человек не поймет в них ничего. Из-за их банальности и (извините меня) пустословия»[278]. А после более тщательного наблюдения над психологией клише Полан приходит к следующему выводу: «Иногда кажется, будто эта нелепая словесная конструкция создана с целью опровергнуть всё, что о ней подумают, – как если бы критики называли пустословием те немногие фразы, которые заставляют нас забыть, что они фразы, и именно те слова, которые больше других способны вызвать у нас ощущение чистоты и невинности»[279].

Возможно, следует также защитить язык и от критики Бергсона. По мнению этого философа, язык непригоден, для того чтобы выразить внутреннюю жизнь. Чтобы вырваться из тюрьмы слов, нужны уловки и хитрость. Но как можно забыть о крылатости нашей речи, о витальном изобилии, которое несет нам по-настоящему динамизированное выражение? Когда слова вихрем кружатся вокруг одной-единственной мысли, они будят ее, омолаживают, оживляют. И мысль облекается в литературу. Какой убогой была бы эта мысль без обновляющего претворения в Слово! И какой напряженной жизнью она живет в строках поэтов, да и в сочинениях романистов с их неистощимым красноречием, постоянно подстегиваемых динамикой воображения! И как нам близко и понятно отношение Полана к бергсоновскому учению о языке: «Трудно представить себе учение, которое выглядело бы более чуждым и враждебным словесности, более способным превратить ее в царство низости и равнодушия»[280]. И, приводя цитату из Бергсона: «За радостями и печалями, с трудом передаваемыми в слове, поэт видит нечто такое, что уже не имеет со словом ничего общего, некие ритмы жизни и дыхания, которые неотделимы от человека – в еще большей степени, чем даже его самые сокровенные чувства», Полан справедливо замечает: «Что-то не узнаю я в этом описании Рембо, Бодлера или Малларме (точнее, возможно, я и узнаю здесь некую особенность их творческого почерка, но не вижу той заботы о языке, той благоговейной преданности Слову, какую мы видим в их творениях). Да, тот, кто умеет лелеять слова, лелеять каждое слово, знает: перспектива внутреннего самовыражения в слове еще более далека, чем любая мысль. Когда человек вынашивает слово, он уверен, что нашел целую философскую систему. Язык богаче, чем любая интуиция. Мы слышим в словах больше, чем видим в вещах. А писать – значит размышлять над словами, слышать слова во всей их полнозвучности. Вот почему человек пишущий – самый необычный из всех, наименее пассивный из мыслителей. И его нельзя измерить меркой, которую предлагают те, кто копирует, те, кто критикует, те, кто повторяет уже известное, нанизывает клише и готовые определения. Достаточно почитать настоящего поэта, например Рильке, чтобы понять: он был прав, когда говорил, что язык открывает нас нам самим»[281].

Впрочем, в своей книге Жан Полан не ограничивается критикой критиков. Его задача – обозначить контуры новой риторики, в которой сочетались бы мудрость и гибкость, риторики, которая постоянно «вычищала» бы клише, задавала бы правила самой оригинальности. Он размышляет над некоей новой теоретический дисциплиной, которая существовала бы по ту сторону критики, внутри которой писатель мог бы примириться с тем, кто его судит. Для этого достаточно, чтобы литературные эксперименты были более многочисленными и более точно нацеленными. Театр, роман, поэма