Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

– неуловимое сладковатое дуновение, которое можно назвать тенью запаха»[286]. Можно ли лучше сказать о радостях утонченного созерцания, способного наслаждаться даже тем, что мгновенно улетучивается?

Наблюдение за неживыми предметами, казалось бы, не должно вызывать такого же чувства единения и сопричастности. Однако в книге Жака Бросса есть глава, посвященная скале, и глава, посвященная горному хрусталю. Так он открывает путь к одинокой медитации о неодушевленных предметах. Значительность этих описаний – в их прямоте. Зачем штудировать трактаты по магии, если мы располагаем точными данными о минерале? Зачем вчитываться в средневековые лапидарии? Грезе ни к чему традиции – она еще слишком молода. У драгоценных камней, когда они оказываются на нашем столе, нет истории. Они рассказывают нам всё о своей вечности. «В сердце кроваво-красной яшмы оранжевое пламя кружится вокруг незатухающей алой жаровни»[287]. Каждому читателю захочется по примеру Жака Бросса собрать свой собственный лапидарий. И тогда в царство камня проникнет нечто человеческое. Горный хрусталь может помочь нам грезить.

Впрочем, книга не содержит никаких рекомендаций – читателю предоставляется право самому сделать выбор. Он может выбрать свое животное, свое растение, свой камень. Ему предлагается собрание прекрасных вещей, откуда он может забрать вещь, которую ему захочется видеть снова и снова, трогать, ощупывать, – иначе говоря, ту вещь в окружающем мире, которая когда-то подарила ему радость чувствовать. Разве Гёте в одном из писем Шиллеру не говорил о «вещах, которые приносят счастье»?..[288] Чтобы услышать от вещи призыв наслаждаться жизнью, пожелание стать счастливым в мире вещей, перечитаем страницы, где Жак Бросс размышляет о самом красивом из плодов – о персике.

Он круглый. Вещи, которые приносят счастье, – круглые****. Счастье округляет всё, что им пронизано. Но, разумеется, круглота персика – плотная, ощутимая, уютная. Это не простое воплощение какой-то платоновской формы в геометрии идей – персик никогда не превратится в «сферу». Его совершенство происходит от неровностей: «Персик неровный, как человеческая плоть, и, подобно плоти, сопротивляется любому геометрическому синтезу»[289]. В сонме образов, волнующих воображение нашего писателя, персик превращается (возможно, слишком быстро) в щеку и в женскую грудь. Но чтобы добраться от щеки до груди, надо преодолеть столько препятствий! Я умышленно увеличиваю расстояние между этими образами, чтобы оттянуть момент наивысшего, «острого и завершающего»[290], как говорит Жак Бросс, наслаждения персиком – момент, когда можно будет впиться в него зубами. Для Жака Бросса всё ясно: наслаждение получено, искушение одержало победу. Впрочем, эту победу мы предчувствовали с самого начала. Перед искушением съесть яблоко еще можно устоять. Но кто устоит перед персиком?[291]

И какая диалектика скрыта под этой бархатистой кожей, под этой сочной мякотью! В центре – твердая косточка, изборожденная глубокими морщинами. Жак Бросс изумленно останавливается, наткнувшись на эту враждебную массу. Но о причинах такой враждебности не говорит ничего. Быть может, он не знает, наивная душа, что из ядра персиковой косточки готовят настой, которым ревнивец может отравить неверную подругу? Как говорил мой преподаватель философии, во всём есть всё. Внутри бальзама притаился яд, в сердце счастья – зародыш преступления. Ах! Персик был бы куда более выразительным символом, чем яблоко.

Я сам добавляю эту капельку дьявольской грезы к эпизоду, где Жак Бросс описывает свою идиллию гурманства, свою грезу невинной чувственности. Ведь прелесть книги – в том, что она вызывает у читателя желание добавить к описаниям автора образы из собственных грез. Жак Бросс вначале думал, что сумеет быть объективным, но грезы увлекли его за собой. Так не будем удивляться, что мы не смогли сохранить объективность, читая его книгу. Читатель, которому близки образы Жака Бросса, прибавляет к ним свои. И это одно из самых больших удовольствий чтения.

Часть третья

Грезы

Пространство сновидения[292] *

В каком пространстве обитают наши сны? В чем динамизм нашей ночной жизни? Действительно ли пространство нашего сна – это пространство покоя? Или же это пространство непрестанного и беспорядочного движения? Обо всём этом мы знаем мало, потому что, проснувшись, можем восстановить только фрагменты нашей ночной жизни. Эти обрывки сна, эти фрагменты онирического пространства мы соединяем вместе постфактум, в геометрических рамках пространства дневного света. То есть восстанавливаем сонную грезу, как анатомируют труп. И теряем возможность изучать все функции физиологии покоя. Из онирических трансформаций, которые происходят во сне, мы не запоминаем ничего, кроме остановок. А между тем именно трансформация, вернее, трансформации делают онирическое пространство местом воображаемых движений[293].

Быть может, мы лучше поняли бы эти внутренние движения с их бесчисленными зыбями и штормами, если бы умели выделять и различать мощный прилив и отлив, которые по очереди уносят нас в центр ночи, а затем возвращают к дневному свету и дневным заботам. Ибо у ночи есть центр, своего рода психическая полночь**, где формируются изначальные добродетели. И сначала онирическое пространство, сжимаясь, отступает по направлению к этому центру формирования, а затем, оттолкнувшись от него, расширяется и структурируется[294].

В краткой статье не хватит места, чтобы описать все завихрения этого пространства, которое непрестанно то сжимается, то расширяется, которое непрестанно ищет крошечное и бесконечное; поэтому заметим лишь, что вокруг центра ночи в ночном пространстве чередуются диастола и систола[295].

II[296]

Едва мы входим в сон, как пространство сглаживается и засыпает – засыпает чуть раньше нас самих, теряя свои волокна и связки, теряя свои структурные элементы, свои геометрические параметры. У пространства, в котором нам предстоит прожить наши ночные часы, больше нет такого свойства, как даль. Здесь всё рядом – это некий синтез вещей и нас самих. Если нам снится какая-то вещь, мы проникаем в нее, как в раковину. У нашего онирического пространства всегда есть центральный коэффициент. Порой, если нам снится полет, нам кажется, что мы поднялись высоко-высоко, – но при этом мы всего лишь частица летающей материи. И небеса, где мы забираемся на огромную высоту, на самом деле внутри нас – это наши желания, наши надежды, наши честолюбивые планы. Мы слишком удивлены этим необычайным путешествием, чтобы воспринимать его как зрелище. Мы остаемся центром нашего онирического переживания. Если сияет звезда, это сияние исходит от самого спящего – крошечный блик на сонной сетчатке на миг превращается в созвездие, вызывает смутное воспоминание о звездной ночи***.

Если точно, то наше сонное пространство быстро становится самостоятельной лабораторией в нашей сетчатке, где микроскопическая химия пробуждает миры. Фоном для онирического пространства служит