Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

И в этом случае не будет иметь значения, насколько малую часть огромного наследия скандинавского провидца вы успели прочесть – одну книгу, две или двадцать. Для того чтобы реализовать врожденную предрасположенность к сведенборгианству, довериться природному импульсу, без задержек и сомнений возносящему человека ввысь, вам хватит нескольких страниц. В самом Бальзаке, как «остаточное явление» всякого воображаемого вознесения, есть этот сведенборгианский динамизм. Вероятно, когда он был еще совсем юным, ему в руки попали книги великого шведского мыслителя. Доказательство – признания, которые можно найти в романе «Луи Ламбер». Книга Сведенборга «О Последнем cуде и о разрушенном Вавилоне» вышла во Франции в 1787 году[204]. В 1829-м, за четыре года до того, как Бальзак начал «Серафиту», вышла во французском переводе одна из главных книг сведенборгианства: «О небесах, о мире духов и об аде»[205]. В одной этой книге можно найти всё, чтобы опровергнуть с помощью точных аргументов образы, содержащиеся в «Серафите». Но, как нам кажется, следует сделать прямо противоположное. Надо представить эти образы в их первичной сущности, в их первозданном динамизме. Как только нам удастся уловить этот динамизм, мы поймем, что в видениях Сведенборга небесные создания находятся как бы в «застывшем виде». В этом отношении Бальзак – бергсонианец до Бергсона. Он хочет ощутить динамику вознесения в ее непрерывности, ему недостаточно простого описания тех или иных состояний. Поэтому чуткий читатель должен будет воспринять все эти образы в их изначальной особенности – стремящимися ввысь, отзывающимися на постоянное приглашение в воздушное будущее.

Среди текста читателю будут встречаться утяжеляющие рассказ философские, а порой и научные дискуссии между сторонником учения Ньютона и сторонником учения Сведенборга. Но Бальзаку необходимо было вывести на заднем плане какого-нибудь сверхэрудита. В романе есть персонаж, который прочел «всего Сведенборга». Это пастор Беккер. Он атеист. Он ни во что не верит. Он читает сочинения Провидца, попыхивая трубкой и потягивая пиво, между тем как его дочь Минна подшивает тряпки при свете лампы, заправленной ворванью. Пастор читает Сведенборга, словно какой-нибудь предшественник психиатра Жильбера Балле[206], страшно довольный, что ему попался «такой интересный случай», и со знанием дела улыбающийся навязчивым идеям больного. Но когда речь заходит обо всех этих премудростях, динамическая насыщенность повествования выдыхается. Повторяем: «Серафиту» следует воспринимать как некое динамическое переживание. Здесь наиболее полно раскрывается волюнтаризм Бальзака – не в жестоких битвах общественной жизни, не в столкновении личных страстей, а именно здесь, в образе индивида, которому надо не просто продлить свое существование, а найти путь к своему будущему в качестве сверхчеловеческого существа. Чтобы человек мог стать духом, он должен превратиться в чистую волю, устремленную к своей судьбе, в юную волю, волю к возрождению. Читая Сведенборга, Бальзак, конечно же, долго размышлял над страницами, посвященными духовному возрождению. Он превратил их в надежду для собственной воли. В некоторых аспектах «Серафита» – рассказ о возрождении через божественное, точный антипод сатанинскому возрождению, которое Бальзак описал в раннем романе «Столетний»[207].

Такая медитация о возрождении человеческого бытия через волю не имеет ничего общего с медитативными практиками, распространенными на Востоке. В странах с богатой растительностью не найдешь примеры мощных импульсов, если будешь следить за неторопливым развитием растений[208]. Чтобы ощутить сведенборгианскую тягу ввысь, нужна металлическая зима, нужен холод, от которого горы кажутся еще выше, потому что они заостряются и сверкают, нужно очутиться в краю горных пиков, «от названий которых веет стужей», как говорит Бальзак. Но именно поэтому вершины бросают вызов героической воле человека. Серафитус, несущий на руках земную девушку Минну, врывается в повествование словно стрела, пролетающая над расселинами ледника. Весь рассказ, говоря языком современной психологии, «обусловлен» темой единоборства с пропастью, в диалектике образов падения и греха. Осмысление морали с помощью физики придает материальность всем моральным принципам. И самое что ни на есть физическое движение вверх становится подготовительным этапом к финальному вознесению.

Так всё оживает в «соответствиях» неба и земли. Тема «соответствий», которой предстояло сыграть такую важную роль в бодлеровской поэзии[209], – одна из основ бальзаковской космологии. Но если у Бодлера речь идет только о соответствиях на уровне чувств, так сказать, горизонтальных соответствиях, когда разные чувства таинственным образом усиливают друг друга, у Бальзака «соответствия» вертикальные; здесь проявляется влияние Сведенборга. Их принцип – это принцип царства небесного. «Царство небесное, – говорит Бальзак, цитируя Сведенборга, – есть царство причин. Действие происходит в небе, затем распространяется оттуда по миру, а потом, в несопоставимо меньших размерах, по земле; поскольку земные следствия связаны с их небесными причинами, это приводит к тому, что всё здесь имеет свои соответствия и значения. Человек – это звено, связывающее природное и духовное». Философ призван ощутить «пророческое дуновение соответствий». Именно это «дуновение», «провеяв» внутреннего человека, подтверждает его способность к вертикальности**. «Только у человека, – говорит Бальзак, – есть чувство вертикальности, помещенное в особый орган». По линии этой динамизированной вертикали и следует выстраивать все соответствия, которыми изобилует бальзаковский текст. Эти образы подготавливают рождение мыслей. И переживая их, как их переживал Бальзак, мы получаем убедительное доказательство того, что воображение способно мыслить.

Но классическая литературная критика отрицает фундаментальный характер динамических образов вертикальности, а потому не видит самого главного. Например, Ипполит Тэн словно бы вообще не подозревает о важном и таком позитивном опыте вертикализирующих образов. Процитировав отрывок из «Серафиты», в котором прямо говорится о вертикализирующих образах, Тэн замечает: «Не так открывают законы психологии»[210]. Значит ли это, что, по мнению Тэна, изучение законов воображения не входит в сферу психологии?*** Тэн видит в «Серафите» всего лишь «нечто вроде фантасмагории, написанной легко и блестяще»[211]. Правда, несколькими страницами далее он соглашается, что «финал „Серафиты“ напоминает одну из песней „Божественной комедии“ Данте»[212]. Заметим: когда в другом романе «Философских этюдов», «Изгнанники», Бальзак сделает Данте одним из действующих лиц, он не станет при этом опираться на наследие Данте, так же, как по сути не опирался на наследие Сведенборга, когда писал «Серафиту». Здесь, как и там, Бальзак будет заново переживать свой собственный опыт, который был также опытом Данте и опытом Сведенборга, и Бальзак будет побуждать сочувствующего читателя найти неизгладимый след этого опыта в самом себе. До чего же несправедливо в таком случае утверждать, будто Бальзак, «задыхаясь под грузом различных теорий, напустил в свои романы политику, психологию, метафизику и всех законных и незаконных детей философии!»[213] «Многих это утомляет, – продолжает Тэн, – и они отбрасывают „Серафиту“ и „Луи Ламбера“ как пустые измышления, которые к