Право грезить. Очерки по эстетике - Гастон Башляр

Всё, что глубоко скрыто, и в мире, и в человеке, в равной степени сулит необычайные открытия. Путешествие раскрывает путешественника. Если прочитать «Приключения Артура Гордона Пима» с двойным интересом – как трактат о вымышленной космогонии и как руководство по психологии разоблачения, эта книга окажется на удивление цельной. И тогда мы будем вынуждены со всем вниманием отнестись к тезисам литературной критики, основанной на психоанализе, – в самом деле, существует ли цельность сама по себе в царстве художественного вымысла? Разве грезы человека не обеспечивают его внутреннюю цельность надежнее, чем реальный жизненный опыт? Разве логика грезы, на которой основан вымысел, не является той самой канвой, на которой рассказчик вышивает узоры своего повествования? Разве детерминизм грезы – не самый мощный из детерминизмов человека? Вне зависимости от этих тезисов (многочисленные доказательства коих мы увидим в книге Мари Бонапарт об Эдгаре По[217]), читатель не сможет не оценить пользу двойного чтения, которое под очевидным смыслом ищет другой, скрытый, смысл грезы.

III

Краткий пересказ предшествующих событий был нужен всего лишь как приобщение к духу приключений. Если бы судьбой человека управляли разумные силы, первого опыта было бы достаточно, чтобы отбить у героя охоту к приключениям на море. Но грезы сильнее разума, и океанская драма теперь уже запечатлелась в душе у юной жертвы кораблекрушения. Выбор сделан, судьба решена, жизнь Артура Гордона Пима – во власти бури и голода, неотделима от жизни океана, от драмы, в которой космические силы будут играть главную роль. Наша литература, почти полностью поглощенная социальными драмами, заслонила от нас драму природы, драму человека перед лицом мироздания. Даже в рассказах о путешествиях помыслы героев зачастую заняты другими людьми, другими обществами. Они пересекают океаны, но не живут там, не живут жизнью стихий, враждебных либо покровительствующих им. Описание фантастического путешествия, столь популярное в XVIII веке, – это в большинстве случаев просто художественный прием, за которым скрывается очередная социальная утопия[218]. Тональность воображаемого путешествия Эдгара По – более глубокая, более космическая. Этот писатель – авантюрист одиночества. Он слышит зов океана, потому что это зов самого драматического из одиночеств, того, в котором человек должен постоянно бороться с целой вселенной. Человек – один в своей ни с чем не сравнимой беспомощности, один против чудовищных вселенских сил. На самом деле, перед тем как выйти в море, Артур Гордон Пим грезит не о сияющих берегах с их дивными ароматами, а о кораблекрушении и невыразимых страданиях: «Все мои видения были о кораблекрушении и о голоде, о рабстве у варварских племен, о жизни, полной лишений и слез… в неприступном, неведомом океане. Подобные грезы, подобные желания – а у меня порой это разрасталось до желаний – весьма распространены среди большого числа людей меланхолического склада; но в то время я смотрел на них как на пророческие озарения об участи, на которую, как мне казалось, я обречен».

Как мы видим, все эти детали вполне вписываются в психологический портрет «жертвы кораблекрушения до кораблекрушения»; они проливают свет на мазохистские настроения великого борца, который знал, что несчастье происходит в душе, еще до того как произойти в жизни. Горести, которые предстоит испытать человеку, порождены изначальной драматической грезой, а затем, вдохновленный этой драматической грезой, автор повествования начинает воображать какие-то сверхчеловеческие страдания. А жизнь с ее пошлостью дала бы нам только человеческое, слишком человеческое. В этом отношении совершенно прав Эухенио д’Орс[219], когда проводит параллель между Ницше и Эдгаром По: «В каком-то смысле Эдгар По дополняет Фридриха Ницше. ‹…› Первый своим экзальтированным рассказом о ясных и прозрачных видениях затуманивает их. Второй своим повествованием о таинственных приключениях проясняет их».

Именно такой и должна быть задача романа о морских приключениях, скажете вы; но вряд ли вы сможете представить себе выполнимость этой задачи, если забудете, что сначала она была пережита в грезе и лишь затем превратилась в четкий и ясный план. И здесь мы возвращаемся к нюансу, который кажется малозначимым, но кто не заметит его, рискует упустить весь психологический интерес романа: надо ли усматривать в эпизоде, где Пим рассказывает о своем пребывании в трюме корабля, всего лишь впечатления нелегального пассажира? А в рассказчике – всего лишь узника в тесном пространстве, среди груды всевозможных ящиков, бочонков и коробок? Нет, при всей точности деталей повествование в этом эпизоде не принадлежит к миру фактов. Оно принадлежит к миру грез. Это греза о лабиринте**. Мы увидим здесь еще и другие грезы. Впрочем, Эдгар По, в своей потребности суммировать грезы сознательные и бессознательные, намеренно примешивает к тревогам пленника кошмары тяжелого и нездорового сна. И в результате сновидения и картины реальной жизни растворяются друг в друге. Читатель, знакомый с поэтикой Эдгара По, узнаёт персонажи сновидений, которые обычно встречаются в поэмах и сказках: «…гигантские стволы серых голых деревьев корнями уходили в обширные болота с густо-черной мертвой отвратительной водой». Какую власть над воображением Эдгара По должно было иметь это видение, если оно появляется у него в романе о морских приключениях! Попробуем представить его себе наглядно: это столб воды, медленно движущийся смерч, похожий на искривленное дерево. Он ввинчивается в глубь болота, в глубь моря; его корни перемещаются подобно рептилиям, их ничто не удерживает. У Эдгара По деревья ходят, деревья скользят. Марио Прассинос*** выбрал эту глубокую грезу как образ для одной из своих иллюстраций. Взгляните на нее – и вы получите возможность отличить дерево, растущее из земли, от дерева, возникшего из воды. Благодаря своему глубокому динамизму художник сумел воспроизвести это исчадие болота. Он отозвался на образ, обладающий особой активностью в воображении Эдгара По.

Если мы внимательно проследим за онирической последовательностью повествования, то убедимся, что этот жуткий, пугающий образ дерева – просто один из знаков. Он иллюстрирует состояние «отвратительной тошноты», которое ощущается на всем протяжении рассказа о путешествии в трюме. Некое «единство тошноты», связующее все эти кошмары, придает ужасающую мощь подспудному страху – страху быть «погребенным заживо». То, что Эдгар По в рассказе о морских приключениях счел необходимым упомянуть о погребении заживо, лишний раз доказывает, что рассказчик остается верен своим кошмарам.

IV

После этих долгих и разнообразных снов человека, оказавшегося взаперти, автор вносит в повествование элемент рационального – у затянувшегося пребывания героя в лабиринте набитого грузами трюма, во чреве корабля, оказывается, была причина: команда взбунтовалась. Об этом Пиму сообщает друг, который должен был вызволить его из укрытия. Пятьдесят страниц этого рассказа (главы IV–IX) представляют собой отдельный рассказ, увлекательный и волнующий.