Его маленькая Кнопка - Мотя Губина

— Юля… — он произносит моё имя так, будто это заклинание.

— Да? — голос звучит хрипло, будто я пробежала кросс.

— Я… — он поправляет чёлку, и в этом жесте столько неуверенности, что мне вдруг хочется вновь обнять его. И ещё, и ещё раз… — Я рад, что ты согласилась.

— На что? На зомби-учителей? — шучу я, чтобы скрыть дрожь в коленях.

— На всё, — он улыбается, и в его глазах отражаются звёзды. — На споры с родителями, на матчи, на… нас.

Он наклоняется, и на мгновение мне кажется, что… но тут хлопает окно на пятом этаже — мама «случайно» проветривает комнату. Я успеваю увидеть её силуэт за занавеской до того, как он исчезает в недрах спальни.

— Спокойной ночи, Кнопка, — Егор смеётся, отступая.

— Спокойной, — бормочу, убегая в подъезд.

В лифте достаю телефон. Сообщение от Стасеньки, которой я рассказала, что сегодня иду в кино с Грушевым:

«Как прошло???»

Отвечаю, прислонившись к стене:

«Он назвал зомби-учителей милыми, а меня… по имени… Думаю, это начало конца.»

Достаю ключи от квартиры с мыслью о том, что хочу продлить эти мгновения в своей жизни.

Глава 26

Сережа и кольцо

Возвращаюсь домой с прогулки, всё ещё улыбаясь. Улыбка Егора, его шёпот — всё это словно из сказки, которая со мной случилась. Но едва открываю дверь, улыбка гаснет. На кухне — тишина. Не та, уютная, когда все заняты своими делами, а тяжёлая, словно воздух пропитан свинцом. Мама сидит за столом, скрестив руки, папа стоит у окна, будто пытается рассмотреть что-то в темноте. А между ними — Серёжа. Мой брат, вечный балаганщик, сейчас похож на сдувшийся шарик: голова на столе, рука бессильно свесилась, из-под ладони сочится лужица чая. От него несёт перегаром, резким и тошнотворным.

— Юля… — мама оборачивается, её лицо бледное, глаза напряжённые. — Всё в порядке?

— Да, — киваю, скидывая куртку. — А что случилось?

Сергей поднимает голову, и я вижу его красные, заплывшие глаза. Он пытается что-то сказать, но слова путаются, превращаясь в невнятное бормотание.

— Они… — папа резко поворачивается, голос дрожит от сдержанного гнева. — Они решили, что свадьба — это цирк.

— Не цирк! — Серёжа внезапно бьёт кулаком по столу, и чашка с чаем подпрыгивает. — Она… Она зануда! Хотела всё идеально! А я… я старался!

— Старался? — мама вскидывает брови. — Ты назвал её «истеричкой» и ушёл из ресторана!

— А она меня «безответственным»! — рычит брат, вставая и едва не падая. — Я не безответственный! Я купил кольцо, цветы, даже… даже… — он замолкает, лицо искажается гримасой боли.

Родители переглядываются. Мама пытается усадить его обратно, но Сергей отталкивает её руку.

— Так что случилось⁈ — не выдерживаю я.

— Ка-а-тенька… — выдыхает Сережа совсем не к месту, а потом протяжно икает. — Она…

— Она его бросила, — папа устало машет рукой, — из-за торта или ещё из-за чего…

— Не из-за торта! — Серёжа шатается и хватается за спинку стула. — Из-за… из-за того, что я — без-ответственный! — он тычет пальцем в грудь, явно не помня, что секунду назад кричал, что он не такой. — А я купил кольцо! Дорогое! И цветы… розовые! Она же любит розовые!

Мама снова подходит к нему, но он отшатывается, едва не падая.

— Серёж, сядь, — пытаюсь его ухватить за рукав, но он дёргается, — мы поняли. Цветы и кольцо. Ты молодец.

— Не надо! — рычит он, и голос срывается в хрип. — Все думают, я… я дурак! А я не дурак! Я люблю её!

— Тогда зачем ты напился? — папа бьёт кулаком по подоконнику. — Ты же взрослый мужчина!

— Потому что она ушла! — Сергей орёт так, что дрожит люстра. — Сказала… что не выйдет за того, кто даже дату свадьбы забыл!

— Ты забыл дату? — я не верю своим ушам. Серёжа, который месяц твердил, что 15-го — день «Х».

— Не забыл! — он бьёт себя в грудь, словно пытается выбить правду. — Она перенесла! На 20-е! А я… я купил билеты на море на 16-е! Хотел сюрприз!

Мама закрывает лицо руками. Папа хмурится, но уже без прежней злости.

— И что, из-за этого всё? — спрашиваю, пододвигая к брату стакан воды.

— Она сказала… что я не считаюсь с её мнением, — он хватает стакан, проливая половину на рубашку. — А я хотел как лучше…

Голос его трескается, и вдруг он начинает плакать: громко, по-детски, всхлипывая и вытирая лицо ладонью. Я не помню, чтобы видела его таким… даже когда он в детстве сломал папину удочку.

— Серёж… — сажусь рядом, кладу руку на его спину. Он горячий, будто горит изнутри. — Вы поговорите. Утром…

— Она не берёт трубку! — он стучит кулаком по столу, и чашка падает со звоном. — Бросила кольцо! В лицо! Сказала… «Надень его на палку и женись на ней!»

Папа вздыхает, подходит и грубо берёт Серёжу за плечо.

— Всё. Хватит. Иди спать.

— Не хочу! — брат упирается, но ноги его заплетаются. — Юль… ты же понимаешь? Ты же с Егором… не бросишь его, да?

Его пальцы впиваются мне в запястье, больно.

— Не брошу, — отвечаю тихо, высвобождаясь. — Но ты… ты должен бороться. Как Егор за меня.

Он замирает, будто услышал что-то важное, потом медленно кивает.

— Бороться… Да. Я… я завтра… Цветы и кольцо. Кольцо и цветы. Розовые.

— Завтра, — перебиваю, помогая папе вести его в гостиную.

Сергей падает на диван, бормоча что-то про «безответственный» и «извинения», а потом «дура». Накрываю его пледом. Он хватает меня за рукав.

— Юль… прости. Я… я плохой брат.

— Ты — идиот, — улыбаюсь, выдёргивая ткань. — Но свой.

Возвращаюсь на кухню. Мама разливает ромашковый чай, её руки дрожат.

— Как же так? — шепчет она. — Они же любили друг друга…

Папа молча смотрит в окно, но его плечи опущены.

— Может, ещё всё наладится? — спрашиваю, обнимая маму за плечи.

— Надо дать им время, — говорит папа неожиданно мягко. — Любовь — не контрольная. Её за полчаса не решишь.

— А ты… с Егором… — мама поворачивается ко мне, в её глазах — тревога. — Он… не такой?

— Нет, — отвечаю твёрдо. — Он… он слушает.

Папа кивает, будто ставя точку в разговоре.

Ложусь спать, но сон не идёт. За стеной Серёжа храпит, а я вспоминаю, как он нёс меня на плечах в парк, крича: «Юлька, смотри, мы летим!» Теперь вот он сам разбился. Ведь никогда до этого не пил. Никогда! Меня пугает его состояние и не даёт заснуть.

И только через пару часов понимаю —