Мстислав Дерзкий. Часть 4 - Тимур Машуков

— острые черты, горящие, как расплавленное серебро, глаза, в которых плясали отражения бурь. В руке он сжимал настоящий пучок молний, трепещущий и гудящий смертоносной энергией. От него пахло озоном, раскаленным металлом и… властью. Древней, безжалостной властью того, кто вершит суд карающей десницей.

Но для меня он был не богом-судьей. Он был тираном. Существом, которое веками требовало в жертву лучших воинов на поле боя, которое упивалось страхом и яростью, которое создавало гром и молнии не как стихию, а как орудие устрашения.

— Перун, — прошептал я, и мой голос, исходящий из гулкой груди медведя, был похож на подземный толчок.

Следующей ожила статуя, стоявшая в тени за алтарем. Тень сгустилась, стала плотной, живой. Из нее вышел Велес.

Он был иным. Не статным воином, а чем-то более древним и хтоническим. Его тело, облаченное в темные, лохматые шкуры, казалось, состояло из самой тьмы и плодородного ила. Один его глаз горел мудростью тысячелетий, другой был скрыт повязкой, под которой, я знал, таилась бездна. В его руках не было оружия — только посох, обвитый живым, угрожающе шипящим змеем. С его появлением в воздухе запахло лесной чащей, влажной землей, грибами и тайной.

Бог скота, богатства и судья себе подобных. Для толпы — покровитель. Для меня — обманщик и похититель. Тот, кто заманивал несчастных в свои леса-ловушки, кто стерег души мертвых не как хранитель, а как тюремщик, кто торговал благополучием, требуя за него не честный труд, а рабское поклонение.

Рядом с ним каменная глыба, изображавшая Сварога, залилась ровным, горячим светом, словно раскаленный металл. И сам Сварог ступил вперед. Он выглядел как могучий кузнец, седой и бородатый, с молотом в руках, от которого исходил жар плавильной печи. Его кожа напоминала отшлифованный булат, а глаза были как два кусочка раскаленного угля.

Бог-творец, небесный кузнец. Создатель мира… Все это ложь. Он был не творцом, а формовщиком. Он выковал не мир, а его клетку. Его законы, его «правильный порядок» были цепями на руках человечества. Его молот был не инструментом созидания, а молотом карающим, выбивающим любую искру инакомыслия.

И последней, с тихим, как шелест пряжи, звуком, сошла со своего пьедестала Макошь. Высокая женщина вбогатом одеянии цветов спелой ржи и темной земли. В ее руках — веретено, с которого тянулась нить, мерцающая, как паутина, сотканная из лунного света и человеческих судеб. Ее лицо было спокойным и прекрасным, но в глубине глаз таилась бездна холодной, безличной судьбы. Богиня судьбы, плодородия, покровительница женщин. Для них — мать и заступница. Для меня — тюремщица в бархатных перчатках. Та, что пряла нити жизней, делая их предопределенными, лишая воли, выбора. Та, что давала плодородие не из щедрости, а в обмен на покорность, превращая земледельца в своего данника.

Они стояли передо мной. Четверо. Главные в пантеоне. Не иллюзии, не проекции. Они были настоящими, но в то же время нет. Я чувствовал их мощь, их древность, их абсолютную, недоступную человеческому пониманию природу. Они были стихийными силами, обретшими сознание и возомнившими себя богами. И в то же время они были слабы — такой вот парадокс.

Аркадий, увидев их, пал на колени, и за ним, как подкошенные, рухнули все жрецы. Их лица сияли экстазом и страхом.

— Владыки! — вскричал Первожрец. — Вы пришли! Накажите нечестивца!

Перун поднял свою руку с молниями. Голос его был подобен грохоту тысячи барабанов.

— Кто ты, тварь, посмевшая принять облик Святой Земли и бросить вызов нам?

Мой медвежий облик растаял, как дым. Он был нужен только для того, чтобы их вызвать. Чтобы показать, что я не просто человек. Но для боя с богами… Для этого нужна была иная форма. Моя истинная форма.

Я стоял перед ними снова человеком. Но в моих руках уже были мечи. Один — из чистого, ослепительного света, словно выкованный из утренней зари. Другой — из абсолютной, впитывающей все живое тьмы, рожденной в безднах между мирами. Свет и Тьма. Порядок и Хаос. Две силы, что я научился держать в равновесии, будучи ни тем, ни другим. Мостом между ними. И угрозой.

— Я — Мстислав Инлинг, — сказал я просто. — Тот, кто помнит. Тот, кого вы предали. И тот, кто пришел за долгом.

Я посмотрел на каждого из них по очереди: на яростного Перуна, на коварного Велеса, на догматичного Сварога, на холодную Макошь.

— Вы не боги. Вы — падальщики, и ваш пир окончен.

Я принял боевую стойку. Мечи в моих руках, жаждущие испить божественной крови, запели тонким, звенящим гулом. Они уже делали это однажды. В прошлой жизни. В ином мире. И готовы были сделать это снова.

— Что ж, — тихо произнес я, и в уголках моих губ дрогнула улыбка, в которой не было ни капли веселья. — Давайте поговорим.

Последнее, что я видел перед тем, как мир взорвался в вихре света, тьмы и ярости, — это как пучок молний в руке Перуна устремляется ко мне, а нить в руках Макоши натягивается, плетя новую, смертоносную петлю для моей судьбы.

Глава 12

Глава 12

Боги атаковали без слов. Да и зачем они им, веками принимавшим молитвы, а не оскорбления? Мое вульгарное отрицание их сути оказалось хуже любой ереси. Оно было кощунством на уровне бытия.

Первый пришел Перун. Всегда первый. Громовержец, вершащий суд. Его пучок молний, еще секунду назад бывший лишь светящейся скульптурой, ожил, загудел, и сноп ослепительной энергии, раскалывающий камень и испаряющий сталь, ринулся на меня. Удар, способный испепелить целый легион.

Он угодил мне точно в грудь — и разбился. Не о щит, не о магический барьер. Он просто… разлетелся, как стеклянная бутылка, ударившаяся о гранитный утес. Искры, горячие и яркие, осыпались к моим ногам, шипя и потухая на полированном полу. Я даже не шелохнулся. Просто стоял и смотрел на него. На его прекрасное, совершенное лицо, искаженное теперь недоумением, переходящим в ярость.

— Что, громовержец? — спросил я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно, почти задушевно. — Не по себе? Осечка вышла? Не переживай — в твоем возрасте это бывает.

Я не стал ждать ответа. Сделал шаг. Всего один. Но пространство сжалось, и я оказался перед ним. Мой меч Света, еще мгновение назад бывший просто сияющим клинком, описал в воздухе короткую, изящную дугу. Не для убийства. Для унижения.

Сверкнуло. От мраморного носа Перуна, столь величественного и орлиного,