Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.) - Ольга Владимировна Томашевич

воскрешающих перед нашим взором вечно-трепетную и никогда не умирающую жизнь, проникнутых глубокой мистической идеей древних народов. Работники нашего Музея руководствуются в своей работе определенной дуалистической тенденцией, которая соединяет музейное собирательство с научным изучением, сухую регистрацию с осмысленной расстановкой, наконец этот исконный дуализм находит свое увенчание в двояком опять таки изучении памятников древности как остатков материальной культуры во-первых и, как отражение вечной основы ее в виде определенной стадии духовного развития человечества во-вторых.

В этой-то последней задаче заключается на мой взгляд самая интересная и самая ценная часть работы Музея-Института Классического Востока, ибо здесь впервые выдвигаются вопросы капитальной важности, до сих пор почти не разрабатывавшиеся в науке, как, например, вопрос об изучении характера античной мысли, психологии древнего человека, его мироощущения, т. е. преломление в его сознании всей совокупности окружающего его мира»[359].

Авдиев овладел стилем своего учителя в полной мере!

Авдиеву была поручена библиотека[360], комплектованию которой Викентьев всегда уделял особое внимание: книги поступали из упраздненных собраний, приобретались на государственные средства и к 1921 г. их насчитывалось свыше 800 названий. В Историческом музее хранилась и библиотека Общества изучения древних культур[361], куда дарили свои книги Б. А. Тураев, сами Викентьевы, А. А. Флоренский, Сабашниковы и другие[362]. Для заполнения «зияющего пробела в ориенталистической литературе», Викентьев затевает обширную переписку с зарубежными востоковедными центрами. Ему удалось получить издания Калькуттского университета, обещали прислать книги и журналы музей Метрополитен, Парижский университет, Лувр, Египетский музей в Каире[363]. Вероятно, уникальные книги привлекали в МИКВ ученых: И. Франк-Каменецкий делал здесь выписки из Демотического словаря Бругша; из Петербурга приехала целая группа молодых египтологов вместе с ученицей Б. А. Тураева Н. Флиттнер: М. Матье, М. Шер, М. Лаврова, Е. Крыжановская, В. Николаев[364]. Вероятно, им как-то показали собрание МИКВ и для них были сделаны краткие «летучие лекции», однако для публики памятники не были доступны и не могли быть доступны, ведь для экспозиции требуется соблюдение строгих условий музейного хранения.

Работая в Наркомпросе, Викентьев сориентировался в актуальности чуждой ему тематики (он всегда был абсолютно равнодушен к революционным идеям). Подобно В. В. Струве, он написал статью «Революция в древнем Египте» для первого номера журнала «Новый Восток». Этой революции, «наметившей все основные линии современного социального переворота», Викентьев посвятил одну из своих публичных лекций в МИКВ. В списке присутствовавших на ней в воскресенье 12 февраля 1922 г. – имена известных в дальнейшем ученых (В. И. Авдиев, Б. Р. Виппер, Д. Г. Редер, Р. И. Рубинштейн, И. Г. Франк-Каменецкий). Но разработка этой темы не могла его увлечь, ибо «основной и оригинальной проблемой Музея-Института» он считал «вопрос о сущности природы древней мысли, как отвлеченной, так и образной (художественной)»[365].

Планы на будущее у Викентьева были обширные: неслучайно 10 мая 1921 г. он сделал доклад о египетских провинциальных собраниях (просто по публикациям Б. А. Тураева[366]) на заседании Коллегии по делам музеев Наркомпроса, заявив в конце о необходимости командирования его и В. И. Авдиева для их изучения и фотографирования[367]. Викентьев явно претендовал на, как сейчас бы сказали, «кураторство» над древнеегипетскими коллекциями в масштабах всей страны. И при этом, в отличие от Б. А. Тураева, как раз совсем не стремился к изучению и публикации памятников, отдавая предпочтение литературе Древнего Египта. Неполный список его работ, вышедших в основном в ASAE и BIFAO, а также в каирских университетских изданиях, насчитывает 47 наименований[368]. Большинство их посвящены проблеме сравнительного изучения фольклора и литературы, публикации архаических египетских памятников, обзорам археологических раскопок.

2.4. МИКВ в 1922 году: собрание С. И. Щукина

В отчете МИКВ за 1922 г. прежде всего отмечено: «особенное внимание, как и в прошлом году уделялось изучению древневосточной мысли, ее характерным особенностям и свойствам, что достигалось продолжением работы над составлением подробного и комментированного карточного каталога египетской иероглифики, а также производством специальных исследований в области духовной культуры древнего Египта»[369]. Более конкретных результатов изучения древневосточной мысли не приведено. Далее привлекает внимание странная фраза: «в течение первого полугодия устраивались регулярные эпизодические лекции популярно-научного содержания для возбуждения в широких массах интереса к классической ориенталистике» [курсив автора отчета. – Е. А. и О. Т.][370]. Отчет оставляет впечатление, что многое в нем осуществлялось и «продолжалось» «эпизодически», особенно музейная работа по каталогизации, экспозиции, реставрации и т. д. Вскользь говорится о занятиях двух групп древнеегипетским языком. Ниже сообщается о 6 конкретных темах лекций Викентьева, Авдиева и др. с датами и даже количеством слушателей[371] (в 1921 г. их было 5), а также о постановке в серии «Творческое воспроизведение духовной культуры» «оригинальной драмы» Викентьева «Владыка ужаса» из эпохи создания великого Сфинкса)[372].

Но на все эти «художества» денег у государства не было и уже в середине 1922 г. (3 июля 1922 г.) постановлением Наркомпроса штат МИКВ был сокращен до 1 заведующего, и только через 4 месяца, 1 ноября 1922 г. увеличен на одного человека – заместителя заведующего, которым стал В. И. Авдиев[373]. Заместитель был абсолютно необходим Викентьеву, т. к. он активно добивался командировки за границу (об этом он, в частности, писал в Главнауку 15 апреля 1921 г.). Пробивая эту командировку, Викентьев параллельно продолжал борьбу за памятники.

Возможно, поэтому он перед отъездом, в июне 1922 г., составляет нечто вроде отчета о работе МИКВ за 1918–1922 гг. Кроме обычных громких заявлений, в этом документе суммированы основные поступления:

«В основу коллекции Музея-Института легло собрание египетских и коптских древностей из упраздненного Музея при бывшем Строгановском Училище. Вскоре затем были приобретены на государственные средства ценнейшие собрания вавилонских клинописных таблеток проф. И. П. Лихачева, собрание критских древностей г-жи Месмеджан и собрание восточно-эллинистических и греко-римских монет покойного В. В. Резанова. Пополнение коллекций Музея-Института продолжалось и в дальнейшем. Значительным вкладом явилось переданное летом 1921 года из Гос. Румянцевского музея в силу упразднения его отдела древностей, собрание египетских памятников, в количестве 359 №№ и приобретенные в ноябре того года египто-эллинистические ожерелья юга России, каждое с многочисленными подвесками-амулетами. Общее число предметов, хранящихся ныне в Музее-Институте превышает 4000 №№»[374].

Почти накануне своего отъезда он делает заключение о качестве древнеегипетских памятников знаменитого коллекционера С. И. Щукина, попавших в Музей новой западной живописи:

«Осмотрев и описав по просьбе Заведующего Музеем Новой Зап.<адной> Живописи /б. С. И. Щукина/ принадлежащее ему египетское собрание я нахожу его лишенным научного значения, но все же представляющим