Линии: краткая история - Тим Ингольд

на суше и в воде, эти следы остаются запечатленными в памяти тех, кто по ним идет (Aporta 2004: 15). Для инуита, замечает Апорта, «жизнь происходит во время путешествия. Встречаются другие путешественники, рождаются дети, а также осуществляются охота, рыбная ловля и другие виды деятельности, связанные с добычей пропитания» (ibid.: 13).

Даже моряки прокладывают свой путь вдоль невидимых линий. Всегда внимательный к ветру и погоде, приливам и отливам, полету птиц и множеству других знаков, опытный моряк может провести свой корабль через самые глубокие воды, не прибегая к картам или каким-либо приборам. Сэмюэл Джонсон проиллюстрировал третье из перечисленных им 17 значений слова «линия» («нить, протянутая для управления любыми операциями»), о которых я упоминал в предыдущей главе, строфой из исторической поэмы Джона Драйдена «Annus Mirabilis» (1666), где поэт прерывает живой отчет о сражении между английским и голландским флотом разделом по истории судоходства и мореплавания:

Приливы и отливы, их таинственный поток,

Мы как искусств начала будем понимать:

И, как по линии, идти по океану,

Чьи тропы будут так же нам знакомы, как земля.

(Dryden 1958: 81)[14]

Драйден прославляет здесь небывалую способность английских мореплавателей находить свой путь в открытом море, а не льнуть к суше, как их предшественники.

Но хотя в этом отношении существует определенная параллель между странствием и мореплаванием, есть огромная разница между опытом моряка, для которого мореплавание является образом жизни, и взглядом высшего военно-морского командования (в моем более раннем примере), целью которого было связать порты приписки с заморскими доминионами, способствуя глобальному расширению торговли, поселений и империи. Ключевое различие, если хотите, проходит между линиями мореплавания и судоходства, или между жизнью на море и прокладыванием маршрута через (across) него. Движимый имперскими амбициями, Королевский флот стремился направлять свои корабли в пункты назначения, заданные в рамках глобальной системы координат, вытесняя традиционные навыки мореплавания в пользу инструментального расчета точечной навигации. В глазах командования корабль был не органом мореплавания, а средством перемещения.

В отличие от странствия или мореплавания, перемещение ориентировано на пункт назначения. Это не столько развитие вдоль пути жизни, сколько транспортировка людей и товаров из одного места в другое так, что их сущность остается незатронутой. Конечно, даже странник переходит с места на место, как и моряк из гавани в гавань. Он должен периодически останавливаться, чтобы передохнуть, и для этого может даже неоднократно возвращаться в одно и то же жилище или пристанище. Однако всякая пауза – это момент напряжения, которое, как при задержке дыхания, становится тем более интенсивным и тем менее устойчивым, чем дольше оно длится. Действительно, у путника или мореплавателя нет конечного пункта назначения, поскольку, где бы он ни находился, пока продолжается жизнь, он может пойти куда-то еще. Напротив, для путешественника, перемещающегося со своим багажом, каждый пункт назначения – это конечная станция, каждый порт – точка возвращения в мир, из которого он был временно изгнан в ходе перевозки. Этот пункт знаменует собой момент не напряжения, а завершения.

Вот еще один пример, иллюстрирующий контраст, а также демонстрирующий, как две модальности передвижения могут работать бок о бок в тонком балансе. Орочоны, народ на Северо-Центральном Сахалине, на Дальнем Востоке России, живут охотой на диких северных оленей. Тем не менее они ездят на охоту верхом на оседланных домашних животных того же вида и собирают добычу при помощи саней, запряженных оленями. По словам антрополога Хеоника Квона, тропа всадника в седле «интуитивна по форме, полна крутых поворотов и обходных путей». Двигаясь по своему пути, охотники всегда внимательны к ландшафту, разворачивающемуся вдоль тропы, и к населяющим его животным обитателям. Тут и там могут быть убиты животные. Но каждое из них остается лежать там, где убито, чтобы его можно было забрать позже, в то время как сама тропа извивается и в конце концов возвращается в лагерь. Однако, когда охотник впоследствии отправляется за своей добычей, он подъезжает на своих санях прямо к месту, где была спрятана туша. Как пишет Квон, санная тропа «представляет собой почти прямую линию, кратчайшее расстояние между лагерем и пунктом назначения» (1998: 118). Мало того, что санная тропа четко отличается от седельной – две эти тропы отходят от противоположных сторон лагеря и никогда не пересекаются. Жизнь проживается именно вдоль седельной тропы: у нее нет ни начала, ни конца, и она продолжается бесконечно. Эта тропа – линия странствия. Санная тропа, напротив, представляет собой линию перемещения. У нее есть начальная и конечная точки, которые она соединяет. На санях тело мертвого животного перевозится из одного места, где оно было убито, в другое, где оно будет распределено и съедено. В конце концов, когда охотник умрет, его тело на тех же санях доставят к месту захоронения в лесу.

Как показывает этот пример, странствие превращается в транспортировку не просто из-за использования источников энергии по ту сторону человеческого тела. Охотник-орочон не перестает быть странником, когда садится верхом на своего оленя, а европейский моряк не перестает быть мореплавателем, когда поднимает парус. Хотя первый полагается на силу животного, а второй – на ветер, в обоих случаях движение путешественника – его ориентация и темп – непрерывно реагирует на осуществляемый им перцептивный анализ среды, раскрывающейся в пути. По мере движения он наблюдает, слушает и чувствует, всем своим существом внимая бесчисленным знакам, которые ежемоментно вызывают мельчайшие изменения в его поведении. Сегодня странник может даже управлять машиной, такой как мотоцикл, вездеход или снегоход, как делают пастухи-саамы, собирая своих оленей. В австралийской Западной пустыне аборигены превратили автомобиль в средство странствия. В буше, объясняет Диана Янг, автомобили управляются жестово (gesturally). Водитель умело маневрирует вокруг камней, пней и кроличьих нор, оставляя следы шин, которые воспринимаются и интерпретируются точно так же, как следы тех, кто путешествует пешком. Таким образом, «следы, оставляемые автомобилем на земле, воспринимаются как жесты водителя» (Young 2001: 45).

Стало быть, перемещение (transport) характеризуется не использованием механических средств, а распадом тесной связи, которая в странствии сопрягает передвижение и восприятие. Перевозимый путешественник становится пассажиром, который не движется сам по себе, а, скорее, движим с места на место. Виды, звуки и чувства, которые окружают его во время поездки, не имеют абсолютно никакого отношения к движению, которое несет его вперед. Для марширующего на параде солдата, чьи глаза повернуты вправо, а ноги отбивают ритм с регулярностью метронома, маршировка – перемещение. Сравнивая маршировку с перипатетической ходьбой, исторический географ Кеннет Ольвиг утверждает, что маршировка предполагает «открытое»,