Древняя Русь на международных путях: междисциплинарные очерки культурных, торговых, политических связей IX–XII вв. - Назаренко Александр Васильевич

локализации см.: Назаренко, 19936, с. 31-34, коммент. 38 [где прочая литература], а также главу VIII). Вероятно, после убийства Игоря и временного отпадения древлян от Киева ок. 945 г. последний утратил контроль и над более западными племенами волынян, хорватов, лендзян, которые в некоторой своей части подпали под власть Древнечешского государства. Но в 977 г. здесь снова воюет киевский князь Ярополк Святославич (972—978) (см. главу VII), а вслед за ним, едва укрепившись на киевском столе, в 979 г. сюда идет походом его брат Владимир (978—1015) (ПСРЛ, 1, стб. 81; 2, стб. 69; см. главу VIII); его же видим в этих краях в 992/3 г. (там же, 1, стб. 122; 2, стб. 106; Ann. Hild., а. 992, р. 25). Оказавшись в 1018 г. в руках польского князя Болеслава I Храброго (992—1025), Червенские города снова присоединяются к Руси в результате походов Ярослава и Мстислава Владимировичей в 1030 и 1031 гг. (ПСРЛ, 1, стб. 144, 149-150; 2, стб. 131, 137), а несколько раньше, возможно, именно они стали причиной русско-польской войны 1013 г., о которой сообщает только Титмар Мерзебургский (Thietm. VI, 91, р. 382; Назаренко, 1993б, с. 135, 139, 151-154, коммент. 30).

В чем причина такого исключительного внимания киевских князей к далекой западной окраине своих обширных владений? Если продолжить аналогию с настойчивыми походами Руси на Византию, то легко прийти к мысли, что и в перемышльско-червенско-берестейский регион древнерусских правителей влек какой-то особый стратегический экономический интерес. В науке иногда высказывалось предположение, что упорная борьба Руси X–XI вв. сначала с Древнечешским, а затем с Древнепольским государством за овладение лендзянско-хорватскими землями связана с важным положением последних на торговом пути из Киева через Краков и Прагу в глубь Европы (Lewicki Т., 1, s. 148-149; Флоровский, 1961, с. 71; и мн. др.), но эта здравая идея по недостатку источников развития не получила, и вопрос о времени возникновения самого названного пути всерьез не ставился. Обоснованного представления о достаточно древнем трансъевропейском торговом маршруте, лишь центральным участком которого был путь из Среднего Поднепровья в южнонемецкое Подунавье, в науке не сложилось, хотя само существование такого пути постоянно постулируется (Skalsky, 1953, s. 35-37; Warnke, 1964, s. 76-80; Łowmiański, 4, s. 518-519; Třeštík, 1973, s. 887-890; Wyrozumska, 1977, s. 44-65; Fried, 1993, s. 152), а иногда высказываются и не подкрепленные анализом источников утверждения о его функционировании уже в IX в. (Brutzkus, 1943, р. 31-41; Verlinden, 1, р. 218-220; idem, 1974а, р. 30, not. 32, со ссылкой на Ю. Д. Бруцкуса). Заметим кстати, что и в целом феномен европейской раннесредневековой дальней торговли остается монографически не исследован, хотя подходы к этой большой теме постепенно определяются (UHV, 3-6). И снова бросается в глаза контраст с историографической судьбой «пути из варяг в греки» и его более раннего конкурента волго-балтийского торгового пути, активность которых в IX–X вв. производила столь сильное впечатление на историков, что даже послужила мотивом для создания В. О. Ключевским известной «торговой теории» происхождения Древнерусского государства (ср. современные попытки ее модификаций: Schramm G., 1983, s. 15-39; Mühle, 1991; ср.: Назаренко, 1993в, с. 202-208).

Среди причин такого положения дел есть как связанные с характером источников, так и историографические.

Духовный взор древнерусских летописцев и их современников был прикован к Царьграду, что, повторимся, способствовало осознанию ими значения «пути из варяг в греки» в зарождении и жизнедеятельности молодого государственного образования с центром в Киеве. На пути, который по аналогии можно было бы с известной условностью назвать «путем из немец в хазары», центра такой притягательной силы не было, поэтому он как цельное явление не вошел в сознание древнерусских книжников XI— XII вв., не отложился в древнейшем летописании и не был, тем самым, в виде готовой историографической схемы передан науке нового времени, как то случилось с «путем из варяг в греки». Исследователю приходится реконструировать его из мозаики разноязычных исторических, лингвистических и, в меньшей мере, археологических данных. Языковая, региональная и, наконец, жанровая разобщенность источников мешает сведению их воедино, что является непременным условием для создания относительно цельной картины торгового пути от мусульманского Востока и Хазарии до нынешней Франции и Кордовского халифата, на котором киевское Поднепровье было важным транзитным районом.

Эта разобщенность источников породила разобщенность в историографии.

С одной стороны, изучение раннесредневековых путей IX–X вв., связывавших баварское Подунавье с Венецией и, через южнонемецкие земли, — с Францией, не сопровождалось интересом к возможному восточному продолжению этих путей. Более того, зачастую здесь подспудно предполагается некий псевдоочевидный дисконтинуитет. Даже авторы, признающие активность торгового пути Киев—Краков—Прага в X в., и именно в области работорговли, склонны почему-то утверждать, будто эта работорговля питалась из западнославянских источников, тогда как древнерусский экспорт невольников шел якобы на среднеазиатские и ближневосточные рынки (Žemlička, 1995, s. 270). Недвусмысленные формулировки «Диденхофенского капитулярия» Карла Великого от 805 г. относительно «купцов, направляющихся в земли славян и аваров» («De negotiatoribus qui partibus Sclavorum et Avarorum pergunt»: Cap. Theod., cap. 7, p. 123), трактуются специалистами порой в том смысле, будто Карл запретил(!) этим купцам выходить за черту определенных пограничных пунктов (см., например: Warnke, 1987, s. 551; выражение источника «...quousque procedere cum suis negotiis debeant» — «...докуда они [купцы. — A. H.] обязаны доходить со своими товарами» — означает лишь, что отправляющиеся за пределы Франкской империи торговцы не имели права миновать перечисленные в капитулярии пограничные таможенные пункты, где контролировался вывоз стратегических товаров, в частности — предметов вооружения), хотя абсурдность такого запрещения очевидна именно на фоне других активных мер каролингских властей по стимуляции международной торговли на юго- востоке после разгрома в конце VIII в. Аварского каганата (Назаренко. 1990в, с. 132; см. также ниже).

С другой стороны, торговые связи Руси указанного периода со странами Востока через Волжскую Булгарию или Хазарский каганат реконструируются в первую очередь на основе нумизматических и других археологических данных, а так как главный поток арабского серебра в IX–X вв., судя по материалам монетных кладов, шел по волго-донскому и волжскому пути в направлении Балтики, то закрепилось мнение, что земли к западу от Днепра и южнее Припяти были значительно менее затронуты той дальней международной торговлей, свидетельством которой и служат куфические клады (к проблеме значения монетных кладов мы еще вернемся). Корпус данных письменных источников о торговых связях Древней Руси с Регенсбургом, собранный более столетия назад русским византинистом(!) В. Г. Васильевским (1888, с. 121-150), не выходил за пределы