Князь Константин Иванович Острожский и Литовская Русь - Афанасий Викентьевич Ярушевич

то расселение по ним русских людей, проникших таким образом в самые глухие захолустья, значительно усилило русское дело, потому что новоселенцы, преимущественно из Смоленской и Северской областей, были и по плоти и по духу вполне русскими[300].

Не без влияния Острожского было подтверждено наданье его родственника, Фед. Янушевича, ст. Владимирского, Колодези и Жабче на Луцкую кафедру, на имя друга гетмана, епископа Кирилла[301]. Константин Иванович прямо выпросил у короля земянину киевскому Фурсовичу село Разничи[302], а Чапличу – им. Игуменки[303], принимал деятельное участие в наданиях кн. С.А. Чарторыйскому, Ф.Ф. Четвертинскому, Корецким, в подтверждении кн. Вишневецким Перемиля, Степановичу винницких его имений и т. д.[304] Только отдача Елене виленского Троицкого монастыря (собственно права надания), по просьбе самой королевы, стоит вне связи с именем Острожского[305].:

Благодаря таким своим действиям Острожский постепенно приобретал популярность и влияние; последнее усиливал сам король, поручая Константину Ивановичу разбор дел по спорным именьям русских князей и земян[306] и даже, как увидим ниже, восстановление юридических обычаев русского народа.

Наряду с имущественным усилением русских идет соответственный ряд более ими менее крупных наданий церквам и дарование им разного рода привилегий. И на этом поприще видное место занимает Острожский со своими друзьями. В 1509 году король дает грамоту новопостроенному Супрасльскому монастырю на право возведения в нем каменных зданий трудами игумена Пафнутия, иждивением А.И. Ходкевича[307]; в 1510 году подтверждает записи разных лиц в пользу смоленского Троицкого монастыря[308]. 5 октября 1512 года король, согласно ходатайству игумена Андрея Критского, подтвердил все записи кобринских князей Спасскому монастырю[309], 24 декабря того же года кн. Я.М. Сангушко подтвердил запись покойного тестя своего Семена Олизаровича и этим отдал в полное владение Дерманскому монастырю спорное именье Белашов[310]. В 1508–1512 годах в роли фундатора гродненского Борисоглебского монастыря выступает зять Острожского, симпатичный православный деятель этой эпохи, Богуш Боговитинович[311]; не говорим о других многочисленных наданьях, часто даже по воле короля[312].

Что же касается самого Острожского, так много способствовавшего этому подъему русского благочестия, то, кроме темного намека на возобновление им острожской Богоявленской церкви[313], до нас дошли две грамоты, в которых он вместе с женой Татьяной и сыном Ильей дает туровской Преображенской церкви сад с пасекой, четыре поля, несколько озер, луга и т. п.[314]

Это оживление русского дела – улучшение быта земян и духовенства, обеспечение церквей и последовательное расширение прав было следствием совместной энергичной деятельности; четырех выдающихся представителей русского народа: королевы и вел. кн. Елены Ивановны, кн. Острожского, митр. Иосифа Солтана и Александра Ходкевича. К глубокому прискорбию, в начале 1513 года православная церковь и русская народность Литвы преждевременно лишились лучшего своего члена: 24 января скончалась Елена Ивановна[315].

Смерть ее во время войны с Москвою довольно загадочна, что и дало возможность в Москве утверждать, что она умерла от яда. Мы не разделяем этого мнения, ибо никому не было расчета отравить Елену – напротив, в Литве ею дорожили, как связующим звеном с Москвою; ее уважали за доброту и мягкость, ее берегли, она имела свой двор и пользовалась значительною властью в своих богатых именьях[316]… Но, несмотря на добрые отношения к ней нового короля, целый ряд наданий, Елена была вдовствующей королевой и должна была отойти на задний план, а иногда даже переносить оскорбления. Так, когда[317] однажды Елена захотела уехать в Браслав, воеводы виленский Николай Радивил и троцкий Григорий Остикович воспротивились этому и почти силою направили Елену в Бриштаны. Причиною такого поступка литовская рада выставляла правдоподобное объяснение – «небезопасность границ»[318]; в Москве же этот факт страшно раздула партия войны (Глинского) и воспользовалась им как предлогом для враждебных действий. Из Бирштан Елена переехала: в Браслав, где и скончалась. На ее погребение рада выписала митрополита и, очевидно, вполне искренне, заботилась о торжественности похорон, совершенных в виленском Пречистенском соборе[319].

Если мы сделаем краткий обзор той роли, какую играла Елена в Литве, то должны будем признать, что она: едва ли обманула возлагавшиеся на нее надежды православных литовцев. Она внесла православно-русский элемент на католический литовский престол в самое нужное для того время и, оставаясь православной, несмотря на все косвенные старания обратить ее в католичество[320], мало-помалу содействовала той политике мужа, которую он усвоил по отношению к русским во вторую пюловину своего царствования. Незаметно войдя в среду церковных дел как строительница минского Вознесенского и фундаторша виленского Троицкого монастырей, Елена сумела так поставить дело, что после смутного правления Иосифа Болгариновича с его попытками к унии, на митрополичьем престоле является коренной православный москвич архим. Иона, быстро и надолго изгладивший все следы унии. Не выделяясь на первый план, Елена все же принимала участие в политической жизни своего государства и содействовала его пользе[321]. После надела ее именьями Елена, кроме церковной благотворительности, содействовала усилению западнорусов, наделяя их именьями[322].

Браслав. Художник Д.М. Струков

Для характеристики личности Елены приведем отзыв литовского историка: «Эта достойная и умная королева, мягкого характера и добрая сердцем, умерла верною своей религии и родине, всю жизнь будучи преследуема и несчастна. Настойчиво высказывают оскорбительное для Литвы подозрение, что она была отравлена. Но и без этого есть слишком достаточно обстоятельств, которые могли бы сократить ее жизнь и ускорить кончину. Отдаление от родины, жизнь среди людей рядовых, неблагожелательных, чуждой религии и обычаев, уединение, почти монастырское заключение в Литве, обиды от панов, невозможность возврата в Москву, с которой простилась навсегда, – все это могло и должно было ускорить ее кончину»[323].

Глава IV

Война с Москвою. Оршанская победа и ее значение. Постройка Острожским Никольской и Троицкой церквей в Вильне. Поход 1513 года. Битва под Соналом. Слабость Литвы и конечные результаты борьбы ее с Москвой с 1432 года по 1520 год. Имущественные приобретения Константина Ивановича в период 1513–1530 годов по «Архиву кн. Сангушков».

Заключенный Сигизмундом в 1511 году договор с крымским ханом, хотя и не уберег Литвы от татарских набегов, все же имел своим результатом то, что татары перестали обрушиваться на одну только Литву[324]. После заключения этого договора и после погрома вероломных татар под Вишневцем набеги их направились на московскую украину, которая в три приема была опустошена до Рязани, Белева, Воротынска и доставила хищникам столь богатую добычу, какой от Литвы они давно не имели. Такое