Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Домам патрициев везде дышит в затылок нечистое, возбужденное дыхание предместий. Кольцо электрических поездов плотно набито на окраины, оно, как обруч, прижимает их к нарядным кварталам; по ним, наполняя вагоны запахом пота, дегтя и винного перегара, два раза в день проносится мутная струя рабочих, пересекающих весь город по дороге к докам.

Таким образом, весь Гамбург так же послушен обеденному гудку верфей, боцманской дудке и утренней и вечерней перекличке на берегу Эльбы, как малейшая лужа, ничтожнейший лягушечий пруд, переполненный мальчишками, послушны отдаленным содроганиям океана, посылающего Гамбургу его богатства и ветры, упругие, как паруса.

Буржуа, почтенный бюргер, так же мало застрахован от прикосновения и соседства пролетариев, как и его жилище. Дама, едущая в театр, зажата между двумя докерами, непринужденно положившими свои просаленные мешки на мягкие скамьи.

Девчонка из Сант-Паули спокойно помещается рядом с супругой чиновника, подмигивает соседям и выгружается на остановке уж е под руку с кем-нибудь из них; рабочий обнимает свою жену или подругу; грузчик обкуривает окружающих немыслимым табаком, приятели везут домой загулявшего матроса, и весь вагон потешается вместе с ними, думает, говорит и смеется на чистейшем гамбургском «платт», способном всякое место обратить в веселый корабельный бак.

С нашей точки зрения, все это не очень важно. Но после Берлина, где рабочий со своими инструментами имеет право ехать только в специально грязном и скверном вагоне; где преимущество второго и первого классов защищается чуть ли не полицией; где безработный, оттирая свои лиловые от холода уши, не смеет присесть на одну из бесчисленных и всегда пустующих скамеек Тиргартена; после торжествующего буржуазного Берлина – самый воздух Гамбурга, с его вольностью и простотой, пахнет революцией.

В четыре часа ночи, в пять, люмпен-пролетариат спит, все равно где, или препровождается в участки.

Без четверти шесть, еще при электричестве, начинается первый рабочий прилив.

Над трамваем в темноте висит железная дорога, над ней – короткие светящиеся ленты электрических поездов, и все они выбрасывают на мостовую армию докеров, сотни тысяч рабочих, еще другие сотни тысяч безработных, осаждающих пристани в надежде на случайный заработок. Каждый отряд собирается возле своего мастера; в черноте просмоленных курток, из-за спин, горбатых мешками с инструментами, как у штейгера, светит масленый огонек. После переклички полки рабочих распределяются на сотни пароходов, развозящих их по верфям и заводам. Четырьмя мостами вливаются они в промышленный город. Войска и полиция зорко следят за тем, чтобы ни один «штатский» не проник на промышленные острова. Но и этих мостов и сотен пароходов, играющих на реке своими фонарями и прожекторами в какой-то неслыханный карнавал – в черную промасленную Венецию, – не хватает для густого прилива утренней смены. Глубоко под водами Эльбы проложена сухая и светлая труба, утром и вечером перекачивающая с берега на берег легионы рабочих.

Слоновые лифты на обоих концах туннеля подымают и опускают человеческий поток к бетонным выходам.

Они двигаются, эти два лифта, в своих скрежещущих железом, винтообразных башнях, как две лопаты, безостановочно подбрасывающие живое топливо в сотни фабричных топок. Из их горна вышло гамбургское Восстание.

Бамбэк

Гамбургские рабочие живут далеко от своих фабрик и верфей, в части города, именуемой Бамбэк. Это одна громадная рабочая казарма, где дома похожи друг на друга, как общие спальни наемных казарм, соединенные нечистыми, голыми и сырыми коридорами улиц. В конце их открываются просветы унылых площадей, скорее похожие на общественные кухни или уборные со своим унылым фонтаном и оловянным небом. Через это предместье, в достаточной мере гнусное и грязное, ползет, описывая стальной полукруг, исполинская гусеница железнодорожного моста. Ее слегка изогнутые ноги держатся за асфальт бетонными присосками. Голова гремучего червя, сжатая двумя домами, исчезает в расщелинах задних дворов, слепых стен и пропастей, заполненных гроздьями головокружительных маленьких балконов, на которых развевается белье для просушки и концы вялого плюща, объевшегося дыма и сырости. На хвост дороги плоской и широкой ногой наступило здание вокзала, оставив щель, через которую выливается струя прохожих.

Как раз напротив вокзала один из участков с мутными окнами, похожими на дымчатые очки филера, с колючей изгородью, на которой болтаются лохмотья старых прокламаций. Часовой, рябое однообразие участка, томительная чиновничья скука и ненависть, изжеванная, как подобранная с полу дважды докуренная папироса.

Гавань открыта для рабочих только в определенные часы. Всосав в себя на рассвете армии трудящихся, она выплевывает их вечером до последнего человека. У опустелой промышленной крепости остаются войска, оберегающие ее подъемные мосты, турникеты и подземные туннели, по которым сгущенный поток рабочих выливается на пристань. Ни один рабочий не живет в самой гавани. Этой привилегией пользуются только испытанные, старые слуги промышленных синьоров; редкие искательно-мигающие огоньки их жилищ боязливо жмутся в исполинской тени потухших корпусов, медленно выдыхающих в ночь и туман поглощенную за день человеческую теплоту. Часовые шагают взад и вперед вдоль опустелых набережных, штыком преграждая путь к веркам всякому постороннему, поднося фонарь к самому его лицу.

– Кто, куда, зачем, пароль?

В Бамбэке волнения начались за неделю до Восстания. В среду, 17 октября, работницы и жены мелких служащих захватывают в свои руки рынки и принуждают торговать саботирующих торговцев.

В четверг и пятницу они образуют цепь перед верфями и возвращают домой пристыженных мужей. В этот же день пятнадцать тысяч безработных и женщин демонстрируют на «Поле Св. Духа». В субботу грандиозное собрание в Доме союзов, откуда тысячи двигаются к ратуше, прорывая неприкосновенную зону вокруг нее.

Вечером на улице десятки тысяч рабочих без конца, упорно, сосредоточенно, бешено шагающих вдоль тротуаров. Полиция арестует более ста человек, но сумрачные прогулки не прекращаются. Распространяются лихорадочные известия о нападении рейхсвера на рабочих Саксонии. Массами овладевает страшное возбуждение. Это канун революции.

В воскресенье, 21 октября, собирается конференция докеров всего Балтийского побережья – Бремена, Киля, Ростока, Штеттина, Свинемюнде, Любека и Гамбурга. Большинство делегатов СПД, но многие из них присланы заводами, бастующими уже в течение нескольких дней. Они успели возвратить профсоюзу металлистов, объявившему эти забастовки «дикими», свои членские билеты. Жестокая схватка между старым СПД Mann'ом, делегатом Штеттина, человеком, за двадцать восемь лет социал-чиновничества успевшим покрыться мохом и плесенью, и Т., квадратным, костистым, лобастым, стиснутым в кулак, бухающим, как оглоблей, рабочим, схватившим в свои железные руки вожжи гамбургского Восстания.

Здесь, на этой конференции, ему приходилось торопить и останавливать одновременно. Старый кучер, привыкший подымать на крутые обледенелые скаты мостов свои тяжело нагруженные фуры, Т. на этой конференции разжигал и осаживал, едва удерживаясь на козлах, в то же время звонким щелканьем