Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

к железнодорожной насыпи. Полиция бурно захватывает вокзал. Ее отряды бегут по полотну, стараясь сверху выбить бойцов. Их спокойно пропускают мимо первых двух засад. Над третьим пролетом разражается убийственный залп. Бьют не только из-за прикрытий, но и со всех соседних чердаков. Стрелки рассыпаны по крышам, держат под огнем целые улицы, важнейшие перекрестки и площади.

Внизу окоп и баррикада. Она держится уже несколько часов. Отряд Зиппо наступает все жесточе. Положение становится невыносимым. Но сверху крик: «Die Barrikade frei»[13]. Люди не понимают, в чем дело. К ним спускается стрелок – молодой еще рабочий лет двадцати трех, по-видимому раненый – его плечо в крови, шея и пояс тоже. Приказывает очистить баррикаду, так как отряд, залегший на крыше, боится попасть в своих. Рабочий исчезает в подъезде, через несколько минут огонь с крыш заставляет полицию отступить.

Еще баррикада, часами оказывающая упорное сопротивление. Сверху с чердака, спускаются четверо одиночных стрелков. Со своей наблюдательной вышки они еще издали заметили приближение броневика и решили, что им удобнее встретить его внизу. Одному из них счастливым выстрелом удается пробить холодильник; машина парализована. Стрелки снова возвращаются на свою голубятню.

Между тем у вокзала бои все более разгораются. Рабочим не только удается сбить с насыпи несколько белых колонн подряд, они пытаются сами перейти в наступление. Но открытое пространство перед виадуком обстреливается броневиками. Его невозможно преодолеть. Что же, рабочие идут на огонь под прикрытием огромных бревен, взятых на соседнем дровяном дворе. Целый мачтовый лес встает и двигается, образуя отличный блокгауз, за которым стрелки продолжают свою неспешную методическую работу.

В это же время внизу разворачивается первая массовая атака. Два броневика прикрывают шесть грузовых машин, выбросивших на мостовую целую тучу зеленых. Этой группе удается отрезать товарища X. от Кб. и его людей, двигавшихся по другую сторону виадука. Даже больше. Кб., опередивший своих бойцов метров на двести, попадает в плен. Его обыскивают и запирают в здание вокзала. Если бы полиция знала, что в лице этого тщедушного человека, с такими безобидными глазами молодого учителя, неосторожно вышедшего погулять среди баррикад, она держала в своих руках душу возмущенного Бамбэка. Сидя тихонько у окна, Кб. произвел генеральный смотр силам противника. Он пропустил мимо себя возбужденные толпы полицейских, подгоняемых немногими мужественными офицерами. Этих злосчастных наемников, подбадривавших себя стрельбой и криками, бросавшихся на живот через каждые четыре шага с отчаянным жестом в сторону флегматичного броневика, на несколько метров отставших от своего «авангарда». И из этого же окна Кб. наблюдал холодное самообладание нескольких рабочих, особенно маленького Д., руку которого он узнал по испуганным лицам санитаров, восемь раз подряд выходивших из огня со своими тяжело покачивающимися носилками. Наконец последний взвод зеленых с судорожными криками и пальбой исчез в пустых улицах восставшего предместья, – странных, совершенно пустых улицах, лишенных всякого признака жизни, как бы покинутых своими обитателями и защитниками. Четыре мучительных, бесконечных часа длится ожидание. Около пяти часов пополудни волна войск и полиции шумно откатывается назад. Их потери огромны.

Штаб, который должен был руководить Восстанием в самом Бамбэке (с тремя коммунистами-интеллигентами – членами муниципалитета во главе), увы, отсутствует. В течение двух дней его никто и нигде не может найти. Боями руководят Кб., X. и, конечно, Т., устроившийся со своим аппаратом летучей связи прямо под открытым небом, в одном из общественных парков.

Около шести часов вечера Бамбэк стоит, оглушенный тишиной; передышка. Кб. пробирается в дружественный трактирчик, где Д. – маленький стрелок – уже лежит на диване, отпаиваемый горячим кофе. Дивный стрелок X. и В. приходят сюда же – перевести дух. И неистовый К. – горячий и веселый, как будто играл в кегли в добрый послеобеденный час или, таща за собой ворчливую, утомленную супругу, только что совершил одну из своих тридцативерстных прогулок, выбирая место для ученья своих рабочих сотен.

Словом, все, что было мужественного в Бамбэкском мешке, пришло обменяться рукопожатиями, обмыть кровь и решить – что же дальше? Что значит эта тишина, изредка нарушаемая стуком окопной рамы, из-за которой на улицу выбрасывается белый флаг – призыв раненого или умирающего?

Между тем молчаливый Бамбэк, на который сумерки опускаются, как простыня тумана на носилки израненных улиц, тихонько разрезан на две половины. Полторы тысячи войск отделяют Бамбэк Северный от Южного. Опорные пункты – Wagner St., участок № 46, вокзал Friedrichstrasse, Pfennisbusch бесшумно протягивают друг другу руки в темноте, как цепь полиции, оттесняющей какую-нибудь безобидную уличную демонстрацию.

И вдруг круг замыкается – мускулистый, эластичный круг, в который, как тусклые камни в браслет, вставлены глыбы броневых автомобилей, опять вплотную пододвинувшихся к баррикадам. Плотный ком подкатывается к горлу Бамбэка. Правда, наши посты все еще на местах. Но время против них. Противник выигрывает с каждой каплей темноты, которую ночь насильственно вливает в темную, бешено стиснутую пасть предместья.

Наконец, белые так же невидимы – а значит, и неуязвимы, – как и восставшие. И их больше.

Вдоль одной из улиц, по обе ее стороны, ползет гуськом двойная цепь патрулей. У каких-то ворот ведущий ее офицер схватывает тонкого безобидно-интеллигентного человека, наводит револьвер на его грудь. И не видит второго, в темноте отшатнувшегося, с винтовкой в руках, неподвижного, как камень. И во второй раз в этот день, подержав в руках пружину неистового Бамбэка, ландскнехты дали ей ускользнуть между пальцев. Через полчаса Кб. дал своим стрелкам приказ испариться, исчезнуть из Бамбэка, окруженного, полузадушенного, наполовину залитого потоками невидимых врагов.

Каждый самостоятельно проложил себе путь к отступлению; один шел этой горной тропинкой – через скалистые хребты крыш, над пропастями этих искусственных городских Альп. Ни один не сорвался, ни один не был схвачен.

На следующее утро все тридцать пять встретились уже в Бамбэке Северном, решив опереться на широкий полукруг железнодорожной насыпи. Снова в течение долгих часов – бои, бешеная стрельба, преграждение соседних улиц, баррикады и много, много сброшенных врагов. Пятьдесят свежих винтовок вступает в дело – увы, игрушечных, взятых в соседнем охотничьем клубе. И перед этим Восстанием, прижатым обоими крыльями к насыпи, три побитых атаки, три своры, принужденные уйти с раздробленной головой: красным этот день стоил четырех человек. Четырех превосходных товарищей; кроме того, старик Левин заплатил за него тяжелой, мучительной кровью. В его саду были найдены эти трещотки, эти охотничьи ружья из клуба. Старушке Левин, в ее домик с старинными комодами, котом, белой козой, портретом старого Либкнехта и почти столетней традицией мужественного атеизма и старой партии времен «закона о социалистах», вернули сперва пальто старика в кровяных пятнах, а