Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

В нем самом коммунизм запрятан, как шкатулка, полная идей, слов и обобщений, совершенно неприменимых в практической жизни, но составляющих самое ценное и интимное в человеке – его политический стиль.

Нужно ли говорить, что в Восстании К. не принимал никакого активного участия, если не считать, конечно, широкого гостеприимства, оказанного им товарищам после боев.

К. эпикуреец. Настоящий человек Возрождения по своей пенистой, неудержимой любви к жизни да к наслаждениям и осязаемой теплой человеческой красоте, предчувствие которой в Нем так же безошибочно, как его столярное мастерство. К. верит, что самый процесс жизни, со всеми его физиологическими, глубоко земными отправлениями, когда-нибудь станет основой величайшей и реальнейшей красоты. Эта социальная эстетика роднит его с лучшим, что написал Эдгар По о не существующих еще на земле садах, о замках, в которых должны жить мудрецы и поэты. К. их населяет рабочими.

«Если бы случилось вдруг царство будущего» (тоже чисто немецкое выражение: так может выразиться только утопист, не верящий в свою мечту), он выточит удивительные полки, постели, столы и стулья для рабочих дворцов. Это его идеальная, его коммунистическая «шкатулка».

Теперь практика. Почему он не дрался в октябре? Почему улыбается, когда говорят о стачках и разбрасывании листовок? Откуда в нем, при этой продуманной пассивности, при несомненном дезертирстве с поля гражданской войны, это вызывающее высокомерие и вид победителя по отношению к буржуазии? Почему наконец этот человек, созданный для больших духовных и телесных наслаждений, считающий коммунизм единственным путем, который он сам и его класс могут пройти к этим наслаждениям, пальцем о палец не ударил, ни разу своей шеей не рискнул во время Восстания?

Оказывается, он ворует, обкрадывает своего буржуа. Ворует почти открыто, откладывая крупные (в масштабе кустарного производства) куши, тянет к себе в карман неслыханные барыши, вызывающе глядя в глаза хозяину и не переставая наблюдать за трусливо помогающими соучастниками. Затем, после недели жесточайшего труда, с десятичасовым рабочим днем и непрерывным нервным напряжением, – несколько бутылок превосходного пива, маленькая жена Иза, в черном шелковом белье; и из своего вонючего угла, где пробка Редерера стукается о низкий потолок, как стукнулся бы о косяк этой ямы забредший в нее человек высокого роста, сквозь дымку крепкой сигары, сквозь туман отпотелой и отогретой сырости, сквозь золотые иллюзии, маленькими пузырьками лопающиеся на поверхности глиняной кружки, в которой шипит столетний виноград, – товарищ К. с насмешкой победителя смотрит на обманутую им, так хитро и так смело обманутую, буржуазию.

Это лучшие часы.

Старые гамбургские песни старше и хмельнее наших. В них есть про дочь мастера, которая любила трех буйных подмастерьев, выгнанных ее отцом, и про морских лошадей, и женщин, и про драки, и про портовые кабачки. Он их поет чудно.

Как сказать К., что за крохи, которые хозяин позволяет незаменимому мастеру таскать со своего обильного стола, за каплю ворованного вина, за несколько часов блаженного самозабвения, он так же отдает врагу сок своих костей, и жизнь, и дрожание таинственных фибров мозга, именуемых талантом, как любой чернорабочий – свой пот, мускулы и кости?

Еще раз о Шифбэке

Участок Шифбэк, его мэрия, почта, все вообще учреждения и присутственные места, олицетворяющие государственную власть в этом рабочем городке с интернациональным населением, были захвачены коммунистами на рассвете 23 октября при помощи одного карабина и одного охотничьего ножа с зазубренным лезвием и роговой ручкой.

В Шифбэке, как во всем Гамбурге, полицейский участок, набитый вооруженными Зиппо, был взят врасплох, голыми руками, быстро и бесшумно. Во главе всего Восстания и военной организации, разработавшей его план и приведшей его в исполнение, стоял С. Гигант, смелый человек, один из тех настоящих рабочих-революционеров, которыми может гордиться современная Германия. Может быть, именно огромная физическая сила, сознание, что одним движением металлических своих мускулов он может раздавить любого противника, выработали в нем очень ценное для вождя чувство осторожности, уменье точно рассчитать последствие каждого силового разряда. Он, как паровой молот, может опуститься на наковальню, осторожно расколов скорлупу ореха и не повредив его зерна, и через минуту расплющить железную штангу.

Его вооруженный отряд, составленный из отборных членов местной организации, стоял и дрался так, как дрался бы сам С., со всех сторон окруженный нападающей шайкой, прислонявшись к стене и одного за другим сбивая с ног эту мелюзгу, не рассчитавшую неслыханного размаха и крепости его кулаков-молотов.

Заняв свой участок, шифбэкские инсургенты не оставались в нем, но, захватив шестнадцать ружей и столько же револьверов, покинули здание, которое могло стать для них такой же ловушкой, как для только что захваченной и разоруженной полиции.

Скрываясь за кустарником, за беседками и углами рабочих казарм, разбросанных вдоль всей линии холмов по левую сторону центрального шоссе, соединяющего Шифбэк с Гамбургом, один хороший стрелок часами мог держать и держал под огнем шоссе, мост, железнодорожную насыпь, останавливая на почтительном расстоянии противника в десять, сто и наконец, как во время последних атак, продолжавшихся все утро 26-го, в тысячу раз более сильного. Оставаясь неуязвимым за своим прикрытием, стрелок, или как здесь говорят Scharfschütze, стреляя с большими паузами, каждые пять, десять, пятнадцать минут, одной пулей старался снять не менее одного, а часто и двух человек. Полиция отвечала ураганным огнем на эти одинокие, всегда смертельные выстрелы, выметала пулеметами целые кварталы – перебила множество женщин и детей, случайно попавших в поле зрения ее бессильной ярости. Тем не менее после короткого перерыва опять раздавался холодный, обдуманный, зоркий выстрел, подкарауливший шофера броневого автомобиля, едва успевшего выглянуть из-под стальной крышки, снять меховую рукавицу и с наслаждением закурить, зеленого, выскочившего из-за угла и присевшего за почтовым ящиком солдата рейхсвера, как раз остановившего посреди улицы жену трамвайного кондуктора, лицо которой и спрятанный под платком хлеб ему показались подозрительными.

Солдаты рейхсвера навербованы из неуклюжих деревенских парней. Это младшие сыновья богатых крестьян, поколение, возмужавшее после войны и революции. В деревне отцы ими тяготятся, как слишком прожорливыми, ленивыми и избалованными батраками, которые, не рассчитывая в будущем на наследство, не вкладывают в землю достаточного количества лошадиных сил. Эти парни, политически совершенно четвероногие, охотно идут в ландскнехты и на гражданскую войну смотрят как на погром, во время которого без риска можно многое приобрести. Но вместо безоружных женщин и детей, погромляемых в хлебных очередях, вместо трусливой городской черни, о которой с таким пафосом рассказывал им дома пастор, упираясь наливным подбородком