Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Две матери не пожелали отдать своих детей.

Одна, нагруженная четырьмя мальчиками и двумя девочками (муж арестован, фабрика выкинула, окно с газетой вместо стекла), путем каких-то непостижимых экономий держит шесть ртов над водой. Другая – верх грязи, беззаботности, веселья и физического разрушения. Дети всех цветов от многих пылко, но недолго любимых отцов. Девочки, непрошено и пышно явившиеся на свет, как замечательный золото-желтый подсолнух где-нибудь над помойкой из случайно упавшего на замусоренную землю зерна. Мальчишки – здоровые, веселые и предоставленные самим себе, похожие на крепкие зеленые рогатки клена, ухватившиеся приземистой ножкой за плесень и мякоть старой фабричной стены. Среди слез, брани, проклятий своему непрошеному плодородию, среди детского рева, раздавая подзатыльники и стоя на сквозняке, с худой юбкой, облипшей вокруг колен, с младенцем, сосущим не то хвост грязной кофты, не то истощенную голую грудь, эта мать отказалась послать в изгнание хотя бы одного из своей жизнерадостной и голодной шайки.

Среди этих семей, агонизирующих в усмиренном Шифбэке, есть одна до того счастливая, что соседки ходят вечерами послушать ее необычайную тишину. Маленькая черная женщина, рано состарившаяся, но с самыми черными глазами, с самым смуглым цветом лица, с потрескиванием чего-то южного в голосе, как будто под углями хрустят завернутые в пепел и тепло испеченные на морозе каштаны. Дети ее – четверо детей, – как по сговору, или совсем белые с синим, или оливковые с черным. По очереди – маленькие чехи и немцы. Муж, товарищ Р., старый коммунист, битый в армии за польскую фамилию и опасную молчаливость, за которой фельдфебель угадывал пацифиста. Участник группы «Спартак», один из старейших борцов КПД, раненный во время Капповского путча.

В жизни каждого человека бывают периоды, когда скопляется и зреет гной. Каждая царапина: болезнь ребенка, неприятный разговор с мастером, встреча со шпиком как раз по выходе с нелегального собрания – принимает злокачественный, скверный оборот. Товарищ Р., иностранец, обремененный семьей, половину недели безработный, давно известный как коммунист, ясно чувствовал, что каждую минуту со своими четырьмя может слететь под колесо. Они все очень устали, страшно изголодались и остыли.

Бои. Но октябрь не дал победы, в которую так фанатически верил Шифбэк, – этот Верден гамбургского Восстания. Полиции не удалось схватить Р., принимавшего самое деятельное участие в движении.

Из-за границы он прислал своей жене письмо и визу. Одно из редких чудес, которые все-таки бывают.

Все в квартире Р. оттаяло, сдало, перевело дух, заговорило вполголоса.

Письмо из-за границы – как стук отдаленной лопаты, откапывающей этих пять человек из-под рухнувшего на крышу обвала.

Хамм

Квартал Хамм. По строю своих прямых и широких улиц это предместье чрезвычайно неудобно для уличных боев.

Пустынные его проспекты трудно стянуть кушаком баррикад. Гладкие голые фасады рабочих казарм отвесно обрываются в скользкие асфальты. Стены не дают никакого прикрытия одиночным стрелкам, которые предпочитают выступы, ниши и приподнятые крылечки старинных домов. Лопата и лом сломают себе зубы, пытаясь взрыть укатанную лаву. Чтобы запереть такую улицу, нужно свалить несколько взрослых деревьев. А деревья не растут в кварталах нищеты. Кроме того, улицы Хамма, прямые, пустые и гладкие, похожие на каменную трубу, легко защитить одним пулеметом, поставленным на перекрестке: обнаженные пространства открыты на много километров и безжалостно выдают биноклю всякую скрюченную фигуру, тщетно ищущую прикрытия и защиты в скупой тени этих бесчеловечных фасадов, – фигуру в кепке, сдвинутой на глаза, в шерстяном шарфе, обмотанном вокруг подбородка, и с винтовкой в руках.

Все эти неблагоприятные особенности не помешали Хамму стать ареной коротких, но очень напряженных боев. Ослабить их не мог даже смешанный, мелкобуржуазный характер населения: студенты, составляющие значительную его часть, дружно предложили услуги полиции, но не у себя дома, а улизнув в более благонадежные части города.

Вооруженное восстание подразумевает наличие людей, обладающих оружием. Гамбургское Восстание было восстанием безоружных рабочих, которым прежде всего предстояло вооружиться за счет противника.

В округе Хамм пять участков, которые постоянно заняты отрядами Зиппо; кроме оружия, находившегося на руках у полисменов, военная организация надеялась в каждом из них захватить небольшие арсеналы.

Итак, в Хамме, как и в других частях города, борьба началась с захвата безоружными рабочими маленьких полицейских крепостей, охраняемых часовыми, переполненных военной командой и амуницией всякого рода.

Один из наиболее трудных участков был захвачен двенадцатью рабочими при одном старомодном пистолете.

Уже у самых дверей полицейбюро отряд как будто заколебался. Тогда один из товарищей, имя которого с гордостью можно назвать – за ним уже захлопнулась дверь каторжной тюрьмы, – Рольфсхаген, бросил своим людям: «Noman Ios!» (ну, вперед!) – и, не глядя, следует ли за ним кто-нибудь или нет, перелетая через три ступеньки своими огромными ногами, ворвался в участок. За ним друг, молодой рабочий-наборщик, – больше никого. Единственный, и притом незаряженный, револьвер уперся в толпу Зиппо. Рольфсхаген, видя их нерешительность, заорал не своим голосом и многообещающе треснул кулаком по столу. Бумаги полетели, расплескалась священная влага чернильниц, государственная власть пошатнулась в своих устоях.

«Man los, hier wird nicht lang tackelt!» (Нечего тут долго болтать!)

Полиция сдалась, подняв руки вверх, была обезоружена и заперта подоспевшими товарищами. Что делать дальше? Держаться в захваченном ревьере[18] или выйти на улицу, окопаться, броситься на помощь Бамбэку, откуда доносилась неумолчная стрельба? Между тем связи с центром не было никакой.

Сидя в своем углу на партийных собраниях, посасывая трубку, молча топорщась в тени своей непромокаемой, нахохленной, горбатой одежды грузчиков, Рольфсхаген никогда не болтал, не любил фраз с быстрыми серебряными, как у велосипеда, спицами и призывов к борьбе, коим так предана партийная интеллигенция. Он представлял себе восстание чем-то простым, неуклонным и линейным, без отступлений, без малейшего колебания и отклонения в сторону, как взмах подъемного крана, схватывающего добычу, как прямизну компасной стрелки и неукоснительный бег корабля. И поэтому, не получая никаких указаний, Рольфсхаген теперь зарядил свое ружье, сложил удобными кучками патроны и приготовился драться и умереть возле окна, выступ которого ему доставлял некоторое прикрытие.

Напрасно товарищи пытались его увлечь за собой, доказывая всю опасность позиции, которая легко могла быть окружена и отрезана. Рольф решил остаться.

– Dat is Befehl ick blieb (таков приказ, я остаюсь). – И остался.

Через час начался поединок этого человека с полицией, наводнившей квартал. Расстреляв последний патрон, он наконец упал, раненный в голову, грудь и живот, лишившись сознания от страшного удара