Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

в стене, по которой распространилась сырость, открывается окошко подвала. Оно кажется судорожно разинутым ртом, выплывшим на поверхность, чтобы сделать глоток воздуха и снова исчезнуть. Это – рабочая Венеция; но где дворцы хлопка, сала и железа не знают широких мраморных лестниц и набережных; где кирпич и бетон, омытые ядовитой сточной водой, покрыты налетами царственной красоты, плащами бледно-зеленого, серого и розово-ржавого цвета, более причудливым и разнообразным, чем порфир, мрамор и малахит, кровь, жемчуг и пепел высокого Кватроченто. Вместо времени благородство скалистых тупиков подчеркнуто сверкающим углем. От него тени более трагические, чем писала для цветущей Венеции рука Тинторетто. Эта лагуна, омывающая промышленный Гамбург, не знает ни гондол, ни романтических ночей. Она несет в море фабричные нечистоты, сырость, холод и все болезни, проникающие через стены в жизнь, сон, труд и кровь миллионов рабочих. Фабричные трубы, как дожи, смотрятся в мутные зеркала. Дым плывет с их плеч пышными мантиями и, со своим морем, серым, холодным и загрязненным, они обручаются не золотым кольцом Адриатики, но воем корабельных сирен, возвещающих о прибытии драгоценного сырья. В холодной грязи каналов давно перемерли нереиды. Изредка мальчишки вылавливают из воды их белый рыбий труп, плывущий вверх животом с мучительно раздвинутыми жабрами.

На этом канале дрались. И вдруг дозорные донесли: автомобили. Пришлось снова переменить позицию. Опять стрелки в центре каре, разведчики по углам. Грузовик, набитый солдатами, неожиданно выскочил из-за угла. Роту одним метким выстрелом удалось повредить механизм. Зиппо бросили машину, унося своих раненых. Отряд снова делает отчаянный скачок – занимает узел соседнего квартала. На этот раз его атакует бронированная машина, под прикрытием которой рассыпается цепь зеленых. Партизаны сбивают лейтенанта – храброго, но глупого лейтенанта, мужественно выскочившего вперед и громким голосом собиравшего своих людей для атаки. Среди Зиппо паника, которая сменяется мертвящей тишиной – тишиной, вообще свойственной призрачному царству необитаемых каналов, подчеркнутой молчаливо реющими знаменами фабричного дыма и отдаленными залпами усмиряемого Восстания.

По безлюдным улицам, вдоль остановившихся, остекленелых рек, вдоль бездействующих фабрик, запертых, как монастыри, вдоль домов без глаз и с враждебно сжатым ртом, инсургенты продолжают двигаться, разбивая на перекрестках свой строй, легкий и удобный, как кочевая палатка. Наконец по вымершей мостовой, среди оголтелого безлюдья, снова грохот колес. На этот раз только повозка, груженная Газетами. Забыв об опасности, путаясь в плотно увязанных тюках, потом в мягких листах «Фремденблатта», они искали и никак не могли найти единственных слов, которых ждали весь этот день более интенсивно и мучительно, чем своей собственной победы, – вести о всегерманской революции, о новой Республике Советов. Рот скомкал газету и схватил новую. Л. прочел и стал белым. Отто обернул раненую кисть этим грязным листком, отказываясь верить его сообщениям пренебрежительным кивком головы. Она лгала. Она нарочно молчала о победоносном Восстании в Берлине, Саксонии, везде. Иначе быть не могло.

Тогда тюки сбросили на асфальт и зажгли. Ветер подхватывал пылающие листы и уносил их в каналы. Там они Плавали, как горящие птицы, как подожженные лебеди.

В соседних улицах защелкали залпы. Отряд медленно отступал, освещенный заревом огромного костра, который солдаты тщетно пытались растоптать и добить прикладами.

Меньшевики после восстания

Во время последнего восстания в Гамбурге портовые рабочие, бастовавшие уже несколько дней, не примкнули к борющимся массам. Они бродили по улицам, засунув руки в карманы, и с безобидным любопытством расспрашивали товарищей, возвратившихся из осажденных полицией кварталов, что там и как? Тысячи рабочих, организованных социал-демократами, остались мирными зрителями гамбургских событий. Портовики (за исключением верфей и мастерских, обрабатывающих нефтяные остатки, где заработная плата упала до издевательской цифры) являются аристократами среди остальной массы гамбургского пролетариата.

Они получают больше, чем высшая категория береговых рабочих, например строители, металлисты, железнодорожники, и, конечно, в несколько раз больше, чем парии гамбургского порта, занятые на верфях. Во время войны этот сытый слой усердно работал на военное ведомство, получал отличные оклады, был освобожден от воинской повинности и в революцию вошел реакционной, расхолаживающей струей, отлично совмещавшей свое мелкобуржуазное, рыхлое, теплое и сытое житье с безобидным билетом СПД. В восемнадцатом году эти меньшевистски организованные массы зажиточных рабочих всеми силами боролись с Советом рабочих депутатов, против его и без того водянистой и двойственной политики. На демонстрации безработных, на запрещение буржуазных газет, на разгром эсдековского листка «Гамбургское эхо», поливавшего свои желтые страницы ежедневной клеветой против Совета, эти массы ответили мощной реакционной контрдемонстрацией, арестом председателя Совета, вос становлением буржуазного сената, забастовкой железно дорожников, помешавшей отправке сильных добровольческих отрядов, которые гамбургский пролетариат мобилизовал на помощь городу Бремену, осажденному офицерской дивизией генерала Герстенберга. Словом, грузчики и рабочие, запятые на бесчисленных портовых складах, уже не в первый раз оказывают ценные услуги германской контрреволюции. Еще бы! Со всего мира стекаются торговые суда в удобную гавань Гамбурга. Корабельщикам некогда ждать, некогда торговаться из-за нескольких лишних пфеннигов. За каждый день простоя им приходится платить пеню, сроки поставок не ждут, фрахты и накладные желдорог истекают. Благодаря всем этим условиям грузчики и складчики пользуются неоспоримыми экономическими привилегиями там, где другие категории давно потеряли и восьмичасовой рабочий день, и половину довоенной заработной платы! В течение двух первых лет революции не перестает сказываться реакционное влияние гавани. Она против социализации предприятий, против ограничения частной торговли, против всякой социальной бури, могущей ослабить кредит вольного города за границей, усилить его иностранных конкурентов, обезлюдить гавани, живущие приливом и отливом мирового рынка. Еще в девятнадцатом году гамбургские меньшевики воображали, что Англия пощадит столицу «Uferland'a» (Поморья) за добродетельное подавление коммунизма. Сейчас от этих надежд не осталось ничего. Антанта дружно дожевывает остатки буржуазно-социалистической Германии и пустила по миру не только коммунистов, но и умереннейших меньшевиков. Их благосостояние пошатнулось, их профсоюзы собирают милостыню, их вожди, вышибленные из большой коалиции, голосуют за диктатуру буржуазии; тем не менее старые традиции еще держатся. Гавань обнищала, но среди нищих она все-таки кормится лучше, без мучительных перерывов. Благодарные рабочие-аристократы помогают полиции при разгроме баррикад я дружно посещают заседания и митинги СПД. Вчера у них был праздник. Вольный город Гамбург удостоился посещения знаменитого берлинца, геноссе Штампфера, редактора «Форвертса». Сотни рабочих пришли его послушать. Пожалуй, ни у одного русского рабочего не хватит терпения дочитать до конца статью, этот отчет обо всех извращениях марксистской мысли, с которыми испытанный меньшевик осмеливается выступать перед рабочей аудиторией, да еще в городе, где только что засыпаны окопы, пересекавшие предместья во всех направлениях, где дома рабочих кварталов исцарапаны пулями, где десятками считают убитых полицейских и сотнями – раненых,