Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

арестованных и избитых рабочих. Но надо себе ясно представить все гниение, все глубочайшее падение рабочей и мелкобуржуазной Германии, растленной пятидесятилетием выхолощенного, обезвреженного лжесоциализма, чтобы оценить, каким актом величайшего героизма именно в таких условиях является вооруженное Восстание Гамбурга. Подняться в этом болоте, в этой трусливой, глубоко реакционной трясине, было бы в тысячу раз труднее, чем под солдатским сапогом нашего старого царизма, чем против отчетливой и ограниченной, всякому понятной, черной фашистской рубахи.

Доктор Штампфер не старался быть особенно логичным. Он чувствовал себя все-таки в провинции, где хороший игрок, не стесняясь, может передернуть старой, явно меченной картой. Во-первых, все несчастье Германии происходит от бесчисленного множества областных парламентов. Их нужно упразднить и централизовать. Во-вторых, только сильная государственная власть способна защитить рабочий класс от наступающего капитала. Только государство (крики: «Какое? Буржуазное?») может отстоять для рабочих восьмичасовой рабочий день. Даже почтенным, с брюшком и сединой, членам СПД стало как-то неловко, но у немецких меньшевиков есть простодушный и всегда успешный ораторский прием: как только галерея начинает свистеть, а старики с беспокойством оглядывают друг друга и замечают: «О, йе! Вот тебе на!» – оратор вытаскивает на сцену Вильгельма. Живого, с усами, в полной парадной форме. Стоит докладчику щелкнуть его по носу, рассказать пару анекдотов про глупость бывшего императора, стоит ему с неслыханным мужеством обругать Вильгельма дураком, идиотом, маньяком, и обыватель блаженно содрогается при виде такого кощунства, и аудитория побеждена. Поплевав на Вильгельма, эсдек переходит к коммунистам.

Оказывается, что именно они разрушили священный сосуд республики. Они, лишенные всякого почтения к законным формам демократии, к благородным и человеколюбивым методам парламентской борьбы, запятнали подол невинной девы – республики – кровью своих же братьев-пролетариев.

В глубокую тишину обрушивает Штампфер свое обвинение:

– В Пруссии коммунисты зверски замучили двух полицейских чиновников. Разве бедный Шупо не такой же пролетарий, как мы?

Ропот негодования, протесты. «Пфуй, долой коммунистов! – кричат бюргеры-социалисты. – Пфуй, и да здравствует республика!»

Откуда-то сверху громкий, острый, насмешливый вопль, заглушаемый добродетельным хрюканьем:

– Долой Шейдемана! На фонарь Эберта!

– Эберт, редактор «Форвертса», бьет себя в крахмальную грудь, – Эберт, этот сын народа, достигший при помощи своих талантов наивысших должностей в государстве! Немецкий пролетариат может гордиться, что его сын из самых низов проник на такую высоту!

В облаках парламентаризма является папа Эберт. Республика простирает над ним венец победы и указует на избирательную урну: из миллионов один может выиграть двести тысяч или стать президентом. Божественная лотерея демократии.

Штампфер сознается в некоторых ошибках партии с обезоруживающей откровенностью. Партия училась. Ничто не дается без опыта и страданий. «Зачем нам все время ругать только свою собственную партию – это обессиливает. Критиковать нужно келейно, с глазу на глаз. Вот, например, я, доктор Херц и Брайтшайд» – тон доверия, интимной простоты. «Они голосовали против вотума доверия правительству Маркса, я был за него. И что же?.. Разве мы из-за этого поссорились? Ничуть не бывало! Ехали в одном купе, о политике не говорили – она у нас вот где (жест пресыщения) – и вместе кушали сосиски на станции. А ведь как спорили во фракции, чуть не до драки».

Избиратели всегда польщены, когда им через замочную скважину позволяют взглянуть в кухню большой политики. Против почтенного «Форвертса» выступили один за другим десять или двенадцать ораторов. Они доказывали следующие азбучные истины; 1) социал-демократы вручили диктатуру буржуазии, 2) эта диктатура будет направлена исключительно против рабочего класса, 3) СПД несет за нее не только моральную, но и формальную ответственность.

Всем этим ораторам, прерываемым председательским звонком и мучительно пытавшимся в эти десять положенных скоротечных минут обосновать свое глубочайшее разочарование в партии, свое бешенство по поводу ее преступлений, хлопали, кивали, устраивали громкие овации. И затем, с исключительным единодушием, подавляющим большинством, прошла резолюция доверия парламентской фракции СПД. Пожевав своего депутата, ткнув его носом в грехи эсдековской партии, обнаружив полное понимание всех ее шулерских приемов, избиратели утерли Штампферу разбитый нос и отпустили домой с вотумом полного доверия. Шулер не должен надувать своих – за это бьют. Но жульничать на пользу родного мещанства, обыгрывать ненавистную революцию – можно и должно.

[1923]

Берлин в октябре 1923 года

В Рейхстаге

Ах, этот парламент! Если что-нибудь в нем еще внушает уважение, так это только огромные мраморные сапоги Вильгельма I, воздвигнутые посередине зала. Старый солдат, у которого с таким трудом в свое время вырвали конституцию, стоит с недовольным видом и ожидает минуты, когда ему позволено будет выгнать из этого дома болтливые стаи депутатов. Члены парламента мирно роятся вокруг его знаменитых ботфорт, гуляют парами и поодиночке, совершенно как девушки на бульваре. От времени до времени их непринужденные толпы раздвигает пожилой служитель, ведя за собой нескольких вспотевших от благоговения юношей в толстых шерстяных чулках и ботинках, подбитых гвоздями, пришедших посмотреть Дом немецкого народа. Комкая свои ученические шляпы, юноши подобострастно и стыдливо озирают дубовых дев с золотыми пупами, подпирающих плафон, потоки сюртуков и этих отменных старых лакеев, которые, будучи похожи на вельмож, пишущих мемуары, являются единственными носителями старых парламентских традиций. Увы, никаких следов, никакой видимости прежнего величия! Ни одной крупной фигуры, сосредоточившей на себе хотя бы почтительную ненависть всех партий. Ни одного человека, знаменитого своей личной честностью, имеющего за собой несколько десятилетий незапятнанной политической игры. Перед стариком Бебелем, когда он проходил через этот зал, вставали враги, матерые прусские юнкеры грузно приподнимались из вязких кресел, чтобы отдать должное его чистому имени; теперь – никого, ни одного лица, ни одного имени. В тумане папиросного дыма незначительный профиль Леви, серое и сдержанное лицо, приученное без краски выносить любопытство людей, осматривающих его с затаенной мыслью о совершенном им предательстве. Впрочем, здесь все с прошлым: члены бывших министерств, сброшенных судорогой общественного отвращения, отрыгнутые государственные деятели, бывшие люди, на всю жизнь сохранившие на фалдах своих депутатских одежд следы несмываемой грязи.

Вообще в толпе легко отличить несколько основных типов парламентской фауны. Во-первых, уже бывшие в употреблении, занимавшие министерские посты, успевшие проставить свое безвестное имя на какой-нибудь международной бумажке, на одной из слезниц, обращенной к Антанте. Здесь социалисты, знаменитые расстрелами рабочих, члены кабинетов, взявших на себя ответственность за ограбление золотого фонда Германской республики, – словом, люди, вышедшие в тираж.

Крап этих меченых карт известен каждому порядочному игроку. Никогда больше при составлении кабинета рука крупного шулера не возьмет их в руки, никогда им больше не лечь на игорный стол великих коалиций. Карта, однажды