Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Тихонько поплевывает кофейник на плите, за окном бешеный ветер треплет ставни и воет, как дьявол.

– Нет, – говорит Хильдина мама и стучит вязальной спицей по белой клеенке. – Двенадцатый час пробил. Вы нас больше не выманите на улицу никакими звонкими фразами. Нам нужен решительный бой, а не демонстрация. Пять лет мы только и делаем, что ходим!

Тетя Вильгельмина нерешительно:

– Мой старик пошел. Боже мой, такая страшная зимняя ночь!

– Приходите на нашу серебряную свадьбу, Вильгельмина! Мы празднуем. Будет пирог с творогом и пирог с мясом, салат из яиц, холодного картофеля и яблок.

И кровяная колбаса, хотя бы мне пришлось продать машину.

– Ах, мутти, кровяная колбаса! А я получу?

– Все дорожает, жизнь становится невозможной. Все-таки вы сами немного виноваты, Вильгельмина. Все зависит от женщины. Если она заботлива, домовита и бережлива, хозяйство никогда не дойдет до полного упадка. Нужно беречь свои вещи, им нужен постоянный уход. Вот, например, этот шкафчик для посуды или этот диван. Им всем по двадцать пять лет. Но разве это видно? Нисколько. Стоит только стереть каждое утро пыль с полок, бережно обходиться с лакированными ножками, не садиться слишком часто на мягкую мебель.

– Мутти, сын тети Вильгельмины только что украл кусок сахара из нашей синей сахарницы!

– Главное, стойко переносить несчастья и не распускаться, никогда, ни в коем случае не продавать обстановку. Пока целы вещи, семья все-таки держится. Кроме того, не следует поддаваться на провокации правительства. Впредь до решительного боя никаких глупостей, вроде этих демонстраций. Побольше терпения, выдержки и сплоченности. Надо поддерживать друг друга. Вот, например, дядя Курт. Конечно, он был без работы более года, всей семье пришлось жить за городом, в летних беседках. Его бедная Минна два года хворала, пока наконец не умерла от рака. На их примере вы можете видеть, как все-таки много зависит от женщины. Ее хозяйство совершенно развалилось. Все, все пошло прахом. Ну, мы, родственники, конечно, сложились и устроили ей вполне приличное погребение. Мы, рабочие, должны помогать друг другу. Я одолжила бедняге старый цилиндр мужа. Дядя Франц позволил ему надеть свои парадные штаны и сюртук. По крайней мере, он мог вполне прилично пройти за гробом!

III

Маленькая Хильда спит в углу дивана. На ней белое платьице, белые туфельки, на коленях недоеденный кусочек яичного пирога. Хильдино счастье: набегавшись, наигравшись, наевшись досыта, блаженно посвистывает розовым носиком, и розовый пышный бант на ее макушке тихонько сползает на плечо дяди Франца. Серебряная свадьба вышла на славу. Какие подарки! Мыло, маргарин, цветы и два фунта масла. Родственники сложились и преподнесли шесть приборов и шесть чайных ложек. Пришлось продать швейную машину, мальчишки разбили одну вазу с сушеной травой на подзеркальнике, но зато весь дом знает, что Хильдина мама на славу отпраздновала двадцатипятилетие своего замужества, вся улица об этом будет говорить.

– Профсоюзы, конечно, развалились. На что они еще существуют, откуда у них средства? От хозяина, от фабриканта. Разве мы не перехитрили наше акционерное общество? Эти господа воображают, что бывшие профсоюзные фонксионеры честно будут защищать их интересы за пару биллионов, которые правление им на их бедность выкинуло.

Дядя малютки Хильды хитро подмигивает:

– Нет, этих ребят не подкупишь! Жалованье от капиталистов они берут, а помогают не им, а нам. Мы им ближе: слава богу, тридцать лет вместе работаем, друг друга знаем. Они нам выхлопочут тариф в золотой валюте, не беспокойтесь.

Одна из тетей малютки Хильды – вдова коммуниста, убитого в прошлом году. Она ничего не могла подарить, но зато весь вечер мыла посуду у богатых родственников. Вытерев красные от горячей воды руки, сняв передник и выпив, стоя за кухонным столом, свой стакан кофе с парой уцелевших бутербродов, она просит племянника, управляющего домашним оркестром (гитара, скрипка и мандолина):

– Сыграйте мне «Вы жертвою пали»!

В задней комнате, где старики, потушив свет, при смутном отблеске уличного фонаря, разрозненными и охрипшими голосами распевали песни своей молодости – «Вальс луны» и «Розу на поляне», – теперь тишина и позвякивание кофейных чашек. Здесь же, в первой, сдаваемой обычно жильцу, молодые люди и девушки, плотно притеревшись друг к другу, танцуют свой уанстеп под ускоренные темпы трагического погребения революции. Крошка Хильда спит. Ей снятся маргарин и тетя Вильгельмина, спрятавшая под передник пирожок с изюмом и яблочной начинкой.

9 ноября в рабочих кварталах

Годовщина ноябрьской революции. Полупустая пещер а огромного зала. Несколько сот необычайно угнетенных, молчаливых, неподвижных рабочих – членов социал-демократической партии (СПД).

Над трибуной, с ужасающей ясностью, золотые изречения па красном полотне. Все больше стихами – по образцу благочестивых пословиц, украшающих стены пивных, поздравительные открытки и свадебные подтяжки.

«Да здравствует Интернационал!» – не сказано который.

«Долой тиранию капиталов!»

«Свобода и труд!»

Никто не смотрит, никто не верит. За этими запятнанными хоругвями, за красным коленкором, подделавшим цвет живой крови, за этими выписками из Св. Писания, безобидными и безвредными, ни разу не шедшими в бой во главе революционного пролетариата, стоят пять лет гнусной промотавшейся буржуазной республики, расстреливавшей и высасывавшей рабочих Германии под прикрытием обезвреженных и выхолощенных революционных фраз.

Ни на одном столике не видно круглой, добродушно вздернутой крышки пивного стакана. Редко где-нибудь тают в сером сыром холоде струйки табачного дыма. Рабочий давно перестал курить и пить. Кусок сухого хлеба, украдкой вытащенный из кармана, – вот и весь праздник.

Они пришли на этот невеселый юбилей с женами и детьми. Похожи на каких-то унылых эмигрантов, сидящих на пристани в безнадежном ожидании отплытия. Мужья не разговаривают с женами; дети, пришибленные инстинктивной тоской, молча жмутся к матерям.

Между тем фашисты именно на этот день, 9 ноября, назначили свой переворот. Наутро предполагались обширные демонстрации, быть может, уличные бои, массовые расстрелы рабочих, погромы – словом, белый переворот. Этот жалкий праздник ноябрьской годовщины мог стать последним свиданием правящей соц.-дем. партии с массами, на которые она якобы опирается, интересы которых обязалась защищать, – последняя встреча правящей бюрократической верхушки с пролетариатом, на который белые через двадцать четыре часа обещали спустить своих погромщиков. Что же эта «рабочая партия» сочла нужным сказать рабочим накануне путча? Дала им оружие? Разработанный план борьбы? Сборные пункты, пароли, военное и политическое руководство? Что стоило организовать революционную оборону в городе, наводненном сотнями тысяч безработных, целой армией женщин, выброшенных на мостовую, инвалидами, которым правительство дает издевательские субсидии, наконец толпами организованных рабочих, из числа которых более чем двадцать тысяч человек обречены на голодную смерть. Казалось, с