Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

от угольной шахты до машиностроительного завода, от рудника до электрической станции. Все – из первых рук, все – своего изделия. Он обеспечил свои тылы, повел войну с посредниками и целыми союзами этих посредников за независимость сырья: руды, топлива, химических продуктов. Его домны, заводы и мастерские получили свои собственные иностранные колонии. Крупп завоевал для них черные материки и моря нефти. Как кур передушил слабых соседей, проглотив или насильственно слив их владения со своими в форме акционерных компаний.

Совсем накануне войны, кажется в 1913 году, Крупп произнес на банкете журналистов гениальную фразу, которой не заметили так же, как стальной глыбы сорок лет тому назад.

«Фабрика должна сама создавать свой спрос».

Крупп делал пушки, его покупателем была война. В 1914 году она разразилась.

Никогда завод не цвел так, как в первые годы войны. 130 000 рабочих были заняты изготовлением оружия. По 40 000 сразу садились за накрытый стол на фабриках горячей пищи. Достраивались старые, с небывалой быстротой возникали новые корпуса. В первый же год войны доходы фирмы с 33,9 миллиона в 1913 году поднялись до 86,4 миллиона золотом в 1914 году. Наконец на окраине, где сегодня французские солдаты упражняются в стрельбе и поют свои легкие песни, вырос ящер с плоской крышей, темно-красный сарай, под которым день и ночь тряслась земля. Самая большая пушечная мастерская Европы. Завод Гинденбурга, возникший благодаря знаменитому плану милитаризации промышленности, отцом которого считается фельдмаршал. Он был прост, этот план: залить золотом тяжелую промышленность, засунуть ей в пасть последние ресурсы страны, но заставить выделывать больше пушек, чем все заводы союзников, вместе взятые. В этой игре Крупп был бит. «Армстронг и Виккерс» и «Бетлеем Стил Корпорейшн» оказались сильнее. День осуществления программы Гинденбурга сегодня считают днем окончательного падения немецкой марки, началом гибели, началом инфляционных лет.

* * *

Никого война не обогатила так, как Круппа. Никому Версальский мир не нанес такого удара, как ему. Машины, изготовлявшие оружие, были взорваны. Станки снарядных мастерских разбиты или увезены. Целые кварталы умолкли, десятки труб перестали дымить. Большая часть шахт и рудников в Эльзасе, в Люксембурге, на Зааре перешла в руки французских промышленников, поступивших с ними так же, как он поступил бы с ними в случае победы. На месте уничтоженных и парализованных частей оказалась зияющая дыра. Надо было найти за границей новые запасы сырья, навсегда потерянные у себя дома и по ту сторону Рейна.

Крупп попробовал перейти на мирные рельсы. Никогда прежде он не делал вещей в обычном смысле этого слова. В главном он сейчас идет прежним путем: из его фабрикатов не сваришь супа и не сошьешь платья. Его заводы выпускают на рынок не предметы потребления, а орудия производства. Крупп – это питомник племенных лошадиных сил, рассадник машин-родоначальниц, которые сами дадут жизнь бесчисленным поколениям двигателей. Его ткацкие станки, как пчелиные матки, в которых заложена жизнь целых ульев. Их худое, стальное тело выбросит миллионы аршин пряжи, грузовики и подъемные краны перенесут миллионы пудов. Железнодорожные колеса – просто катушки, на которые намотано пространство. Саморазгружающиеся вагоны, дизеля, мачты воздушных дорог, жнейки, машины для посадки картофеля и разбрасывания удобрений. Грабли и косилки, лопаты и паровозные котлы, нефтяные резервуары и трубы – это зародыши заводов, сперма новых воздушных линий и городов, тоннаж флотов, которые повезут урожаи следующих десятилетий.

Но сегодня для Круппа нет мелочей, Крупп ничем не пренебрегает. Это – всеядное. Ему запретили делать пушки. Отлично. Он делает искусственные зубы, легкие, прочные, нержавеющие, без запаха и вкуса стальные челюсти. В десять раз дешевле платины и не хуже ее. Он набросился на молочниц и отобрал у них тряпку и ситечко, сквозь которые они наливали молоко в бутылки, и за двадцать марок дал им прекрасные сепараторы. Великий Крупп завел дружбу с самыми малыми, темными кино, где хозяйская дочь играет на рояле. Они уже покупают свои аппараты только у него. Он соблазнил жен портье и мелких почтовых чиновников, старых дев, учительниц и аптекарей на покупку своего волшебного фонаря. Поставил тысячам торговцев колониальными товарами свои счетные кассы. Но все это мелочь, всего этого недостаточно, чтобы заткнуть пробоины. Крупп пошатнулся. Нужно сделать новый шаг вперед, произвести техническую революцию, чтобы без пушек и штыков побить иностранного конкурента.

Но вот они, с башни их видно. Обедая, директора каждый день считают глазами мертвые корпуса: длинные плоские крыши Гинденбургверка; посредине завода они лежат и пахнут и, кажется, каждый день становятся толще, как тело гниющего кита. Тихий полигон, похожий на кладбище. Мертвый дом под куполом, уснувшее черное адмиралтейство – это фабрики, работавшие на военный флот. Вытянутые, как дуло, запертые снаружи, пустые внутри, с лесенками, просвечивающими сквозь стеклянные стены, как кости сквозь кожу, бесконечные мастерские орудийного завода. Кое-где стучит молот, вместо пушек, гидравлический пресс обжимает цистерны и котлы химических заводов. Но и эта работа скоро станет. Сегодня котлы, завтра опять пушки. Нет, уж лучше взорвать. Контрольная комиссия неумолима.

Сильно пострадавший, только наполовину загруженный работой машиностроительный завод – самый большой в Европе – сорок семь тысяч квадратных метров площадью. Его последним крупным заказом были паровозы для России. Но с тех пор прошло уже много месяцев – Россия сама делает свои паровозы.

На западе – мартеновские печи со своими чистыми дворами, серый квадрат озера подземных вод, башни с бегающими колесами подъемников – немногие из работающих еще шахт, – газовые резервуары, гаражи для сотен и тысяч машин, дом-горбач – лаборатория, где в этом году найдено нержавеющее железо, сталелитейные заводы, снова мартены, домны, химические молоты, фабрики текстильных машин, разложенные веером. Одни потушены, другие пусты наполовину, третьи работают в три смены с полным напряжением всех сил, ставя мировые скорости производительности при самой малой зарплате, при возможно долгом рабочем дне.

Так ясно видно с этой высоты: все эти заводы, фабрики и мастерские вовсе не стоят на месте. Они двигаются, и их перемещения согласованы друг с другом, как на шахматной доске или военной карте. Обходя своих мертвецов, шагая через их пустые дворы и строения, одни части снова переходят в наступление, другие, ослабленные, не успевшие стать на ноги, отводятся в тыл, перевооружаются, пополняются новыми силами. Вся тяжесть с их плеч перекладывается на более сильные. Они несут вдвойне, и, как знамена армий, стоят дымы над лагерем Круппа.

Кризис. Да. Вовне, для печати, для кредиторов, для рабочих, за счет которых подготовляется тихая техническая революция, – дворцовый переворот машин. Для них только острый угольный кризис. Немецкий уголь