Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

якобы не может больше конкурировать с английским. Все газеты Рура полны известиями о том, что русский уголь, которого вообще не принимали всерьез, бьет немецкий и английский на Балканах, на всем Ближнем Востоке. Себестоимость должна быть снижена, иначе погибнет хозяйство, – вот пароль всей правой, демократической и социал-демократической прессы. А потому долой пенсии углекопов, долой отпуска и праздничные дни, социальное страхование и законодательство о безопасности шахт, долой все права пролетариата, добытые в пятидесятилетнем бою. Чтобы показать рабочим всю серьезность этого кризиса, семейство Круппа решилось на крайние меры. Оно уволило целых сорок лакеев в своем замке, из дворца, безобразного и большого, как рынок, перебралось в комфортабельный городской дом. Великодушные господа честно делят невзгоды со своими рабочими. Сэкономив жалованье пары конюхов, Крупп спокойно может выбросить на улицу еще несколько десятков тысяч рабочих. Пораненное тело тяжелой промышленности судорожно сжимается. Оно концентрирует свое производство, отбрасывает все лишнее, все невыгодное или маловыгодное. За последние месяцы в одном только Эссене и окрестностях выброшено на улицу около сорока тысяч человек. Крупп не считает нужным скрывать, что зимой будет уволено еще сто тысяч. Государство – оно же плательщик налогов, оно же рабочий – будет за свой счет кормить эти армии безработных и их семьи, чтобы дать возможность Круппам и Стиннесам приготовить без всяких потерь свой заговор – восстание обрабатывающей промышленности. Уголь – вот против кого направлено восстание. Уголь – черный хлеб заводов, сто с лишним лет державший мир в зависимости от своих цен и своего качества. Чтобы не быть свергнутым совсем, он должен принять конституцию, пойти на уступки, раствориться, стать жидким, сравняться в правах с бурым углем, бывшим до сих пор в пренебрежении.

Версальский договор взорвал и остановил половину завода Круппа. Но он оставил в руках немецкой буржуазии великий, неиссякаемый источник обогащения: черную спину рурского углекопа, и металлиста. Опираясь на нее, Крупп делает сегодня судорожные усилия, чтобы вылезти из кризиса. Не только заштопать дыры, но сделать новый шаг вперед. Немецкая социал-демократия и ее профсоюзы помогают стабилизации Круппа так же самоотверженно, как они помогали ему во время войны. Только под их прикрытием может совершиться восстание машин, 9 термидора металлургии.

Ульштейн

Никто не бегает за ними на телеграф: вести приходят сами. Дикие ласточки – перед самым столом редактора они ударяются об пол и ложатся перед ним уже готовыми, переведенными на человеческий язык, отпечатанными машинкой на узкой ленте бумаги. Десять небольших аппаратов непрерывно принимают и выстукивают. Темный монастырь с сотней келий. Сто телефонных камер. В каждой по отшельнику, который диким голосом взывает к богу сенсаций.

– Здесь Берлин, Б. Ц. Здесь Ульштейн. Халло! Громче!

Как безработные на бульварной скамейке, дремлют курьеры. Как пассажиры, ожидающие поезда, который приходит всегда, уходит ежеминутно, не стоит никогда. Поезд новостей, опоясывающий мир. Многие ждут со вчерашнего вечера. Они уже приняли экстренные из Америки, экспресс Антанты, набитый капризными биржевыми бюллетенями, этими очаровательными авантюристками, пытающимися проскользнуть через границу незаметно, с легоньким багажом из фальшивых новостей, с этой драгоценной контрабандой, за которой охотятся газетчики.

О, дом Ульштейна достаточно велик, чтобы разместить всех прибывающих. 4500 комнат, 6 этажей, лестницы, как рукава элеваторов, десяток собственных типографий – лучшие в Германии мельницы, перемалывающие ежедневный урожай лжи и правды, шесть газет, которые пекут хлеб насущный для многомиллионного Берлина, для всех слоев его населения, всех полов и возрастов, для целой Германии и каждого из ее городов в отдельности. Кельн не ест того, что Берлин любимое кушанье Дрездена не найдет потребителя во Франкфурте. Портовику Гамбургу – кнаквюрсте с портером, Дрездену – айсбейн с капустой, а южанам – что-нибудь легкое, питательное, изящное.

Никто не ходит пешком в доме Ульштейна. Ползать по лестницам могут бездельники. Здесь люди летают лифтом. Через все этажи бегут его открытые клетки. Дверь уничтожена, портье отошел к ихтиозаврам. Он нигде не останавливается, этот лифт, никого не ждет. Люди на ходу вскакивают на одну из площадок, на ходу с нее сбрасываются. Корректуры, рукописи, телеграммы прошли курс практической гимнастики. Передовицы, тяжелые подвалы, грузные политические обозрения с животом и одышкой, которые не знали, что такое время, стали акробатами, циркачами. Они бегают из здания в здание через двор по проволоке, они летают вверх и вниз с головокружительной быстротой, едва уцепившись за проволочную коробку электрического почтальона. С тех пор как старый Ульштейн выстроил на Кохштрассе свою первую буду – маленькую типографию, – его дело непрерывно растет. Достигнув известной степени совершенства, оно останавливается и пожирает свое прежнее тело. В тот день, когда всегда обновляющий себя дух производства не посмеет или не сможет сам себя ударить дубиной по черепу и переварить устаревшие формы организации, техники и торгового аппарата в своем собственном желудке, он пойдет на завтрак более гибкому и сильному конкуренту. Старая «Берлинер Моргенпост»: она тоже выросла на кладбище, но не собственных устарелых форм, а всей социал-демократической печати, уничтоженной Бисмарком. Ульштейн сумел тогда бросить на опустелый газетный рынок, в пробитую законом о социалистах брешь, сотни тысяч экземпляров своего умеренного уличного листка. Это была газета, рассчитанная на широчайшие массы мелкой буржуазии.

Сколько раз с тех пор менялись методы работы! От ручного набора – к механическому, от рисунка – к фотографии, от бескровной, бесцветной, смазанной фотографии – опять к художественному монтажу. После каждой технической революции – короткая болезнь всего предприятия, как после прививки. Затем бешеный скачок вперед, добыча: сотни тысяч новых подписчиков, новые строения, мастерские, служащие, ломовики, грузовики, телефоны. За последние послевоенные годы в теле газетного завода опять успел образоваться аппендицит: это – старые машины для литья матриц, английские машины, работающие на газе, которые приходится держать полными жидкого олова, иначе они вообще не годятся. Вместо них сейчас введены немецкие: жрут простой уголь, могут быть долиты когда угодно, – с одного картонного отлива дают тридцать металлических.

Завод не знает благодарности, не помнит прежних заслуг. Жизнь ушла из старого отделения. Оно пусто, холодно, в его мертвых стеклах отражается ленивый огонь, зажженный в топке соперниц. Как стук тарелок и ножей, долетает до него, выгнанного, веселый лязг матриц и напильников, обчищающих их горячие края.

Когда-то делали одну газету и боялись выпустить даже вечернюю, чтобы не уменьшить ее тираж. Сегодня Ульштейн, как ловкая хозяйка, посылает на улицу десятки газет, различно одетых, говорящих на разных языках, попадающих на тротуар в разное время и друг другу не мешающих. Как проститутки, они разделили между собой улицу и не ссорятся.