Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

У каждой свой потребитель. Утром – «Фоссише Цейтунг», рассчитанная на биржу и банки. Она пристает к дельцам, когда они стоят у Ашингера с бутербродом за щекой, с кружкой пива в руках. Она садится с ними в авто, успевает сделать свое дело в пять минут между рестораном и биржей, вокзалом и конторой. Это – умная, осторожная и очень осведомленная газета, руководимая одним из лучших немецких журналистов. Каждый спекулянт за свои пятнадцать пфеннигов надеется выспросить у нее что-нибудь для себя полезное.

Пока мужья в городе, к их женам стучится «Практическая хозяйкам Ульштейна, «Дама» или «Вестник дешевых покупок». Это – шедевр техники. Для того чтобы эта коммивояжерка могла бегать из дома в дом, разжигая аппетиты, нашептывая хозяйке о самом дешевом кофейнике, о капоте за шестьдесят пфеннигов, о двуспальной кровати и средстве от беременности, типографская техника сделала настоящее чудо, человеческий гений поднялся на новую ступень. Машина сразу, одним взмахом, печатает не только девяносто шесть страниц текста и обложку, но разрезает, складывает и переворачивает лист к листу, выбрасывая на прилавок совершенно готовый номер. В течение часа таким образом изготовляется 3500 экземпляров. Что сказать об отделе вышивок, об узорах для ночных колпаков, которыми «Хозяйка» бесплатно снабжает своих подписчиц? Прежде чем в мозгу женщины, инстинктивно откладывающей деньги на будущую покупку, как птица собирает солому для гнезда, успеет что-нибудь оформиться, ее мечты уже предугаданы и вырезаны из папиросной бумаги закройщицами Ульштейна. Души будущих пальто, души блузок и панталон кивают покупательнице из тумана будущего, из серебристого небытия свежих клише.

Есть лошади, которые решают задачи, собаки, знающие географию, но какой неслыханной интеллигентности может достигнуть машина, этого никто не знает. Олимпия Гофмана пела романсы и приседала – пустяки. У Ульштейна рабочий сидит перед станком и пишет рисунок на машинке. Он нажал какую-нибудь букву. Она немедленно срывается с места и ложится в начале строки. Это первый крестик. Рядом с ним второй, третий, затем вся линейка в течение двух секунд отливается из олова и соскакивает на стол. Что делают буквы после того, как слово, в состав которого они входили, больше не нужно? Они демобилизуются. Они сами уходят по домам. Машина опускает длинную свою черную руку, хватает использованный набор и ставит его на особую дорожку, по которой каждая буква бежит, пока не провалится, как ключ в свою замочную скважину.

В полдень на улицы выходит младшая дочь старого Ульштейна. Это – газета-ящерица, газета-муха, самая быстрая, навязчивая и доступная из своих сестер. Каждый ее может иметь почти даром, на лету. У нее нет своего мнения, нет своего голоса. Это – лужица, в которой отражается весь свет. Она в две минуты языком, который каждому понятен, в самой простой, короткой и грубой форме перескажет то, что сегодня говорит и думает большая пресса. Не жуй эти известия: они уже пережеваны, смочены слюной, совершенно приготовлены Бецеткой. Одно глотательное движение, – и ты информирован. Человек, которому некогда думать и самому собирать свои сведения, не может жить без этого последнего посредника, самого низкого и самого полезного, без этого эха больших городов, летучего граммофона улицы. Она рождается из сточной канавы всех газет, она живет полчаса. Ее выхода ждут с жадностью. Миллионы людей смотрят на часы, ожидая свидания с Бецеткой. Но никого так быстро не забывают, никого с таким пренебрежением не оставляют на сиденьях автобусов, на столиках кафе, на полу, под ногами. Каждый день из уличной пены снова выходит эта королева объедков, маленькая тварь с миллионом потребителей.

12 ч. 10 м. На бирже вывешен первый бюллетень. 12 ч. 12 м. Последняя телеграмма принята в наборной. 12 ч. 15 м. редакция прекращает прием материала. 12 ч. 16 м. ротационная машина надевает свой панцирь из блестящих матриц. 12 ч. 17 м. дежурный инженер включает ток. Величайшие ротационные машины континента начинают свою утреннюю работу.

Страницы льются, как вода на мельничное колесо. Слово не больше, чем микроб, в их потоке. Первые готовые, сложенные номера выползают наружу. И вот они уже бегут в мир мелкими шагами, с дробным стуком пулеметов. Это утренняя атака, это перекрестный огонь печати, стрельба без промаха и осечки. Каждый листок кем-нибудь будет прочитан. Всякий заряд в кого-нибудь попадет. Гул наступления стоит над стенами. Они дымятся, как водопады, как края горы во время извержения. Бумага, белый кит на вертеле, медленно вращается в огне этой скорости. Свертки ее покрывают весь пол, гигантские коконы лжи, из которых вылетают миллионы бабочек-однодневок.

Фабрика – как крепость. Ее глубокие дворы похожи на тюремные. Она отделена от города горами гранита. Крепость на случай осады должна иметь запас воды и хлеба. Ульштейн имеет независимый от города источник энергии, который в течение недели может прокормить электричеством его осажденные машины. Забастовка, восстание. Бронированные двери закрываются, и через три минуты после тревожного сигнала станция посылает к машинам тысячи лошадиных сил своих электрических штрейкбрехеров. Никто из служащих не войдет и не выйдет незамеченным из ворот. Швейцары дрессированы на людей и на вещи. Но в 12 ч. 18 мин., то есть через восемь минут после приема последней экстренной телеграммы, все плотины подымаются, все двери настежь. Газетный завод изливается на улицу. Трубы трансформаторов блюют тюками прямо на грузовики. Легкие мотоциклы трясутся на месте, ожидая очереди. Велосипедисты держат открытыми свои сумки. Курьеры, которые едут вместе с газетой на вокзал и в провинцию; бросают неоконченный завтрак. В субботу грузят 4000 центнеров, двадцать почтовых поездов одной обеденной газетой. Считая другие издания – 75 почтовых вагонов в ¾ часа.

Газета опережает время. Газета обгоняет часовую стрелку. Человек спит половину своей жизни. Сам у себя крадет ночные часы. Взяв последний барьер скорости, газета натыкается на непреодолимое препятствие: она не может одолеть баррикады из храпящих ночных колпаков. Но в городах, на асфальте, блестящем, как лед, все относительно. Пусть заря наденет пижаму вместо своих вышедших из моды утренних облаков: Европа отныне – как Гренландия, как Ледовитый океан. Непрерывен ее электрический день. В половине девятого перед Ашингером (а Ашингер везде) разносчики газет идут делать утро. Провинциальное издание «Фоссише Цейтунг» без последних телеграмм, которые печатают и рассылают ночью, в Берлине поступает в продажу в 8 часов 40 минут вечера. Кусок завтра, кусок будущего, с результатом футбольных состязаний, с фамилиями попавших под автомобиль зевак и прениями английской палаты, можно купить за пятнадцать пфеннигов.

Ульштейн – одна из великих держав, которые взимают пошлину со всякой пошлости, ввозимой в человеческое сознание. Его дом – это пристань, пограничный пункт, где разгружаются океанские пароходы фраз, прилегающих