Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

теперь находящейся в руках Хугенберга, прежнего директора фирмы Крупп. Захватив то, что принадлежало королю газет, Хугенберг превратил эти старинные «беспартийные» газеты, к которым привык всякий средний немецкий обыватель, в рупор самой активной и озлобленной контрреволюции. За ними идут Моссе и много других, все больше и больше монополизирующих газетный и книжный рынок. Ульштейнов много…

Нельзя переоценить услуг, которые эти фабрики буржуазной идеологии оказали правительству во время войны! Нет поры в общественном организме, нет клетки в его мозгу, через которую бы они не проникли, для которой не выработали бы специального яда. Не один гвоздь вбили Ульштейн, Моссе и Хугенберг в великого деревянного Гинденбурга, стоявшего тогда возле парламента, против столба победы. Армии людей дали себя зарезать под кокаином их литературы. И никогда без помощи газетных трестов не удалось бы правительству выкачать из масс мелкой буржуазии все те миллионы, которые оно выкачало на военный заем.

Концентрационный лагерь нищеты

Казарма и жена сапожника

Безработному в Германии не грозит голодная смерть. Пенсии, которую он получает от государства, как здесь говорят, слишком мало, чтобы жить, и слишком много, чтобы умереть. Безработный продолжает существовать на грани величайшей нищеты. У него нет ничего, кроме голого куска хлеба. Семейный человек не в силах заплатить из этого пособия за квартиру, как бы мала она ни была. Выброшенный с завода, он механически вылетает из дома, квартала, предместья, в котором жил многие годы и где у коммуниста могли сохраниться опасные связи. Тогда город отводит ему помещение где-нибудь на окраине, в пустой, заброшенной казарме, в полковой конюшне, переделанной под общежитие, в пустующих артиллерийских парках. Это – особые концентрационные лагери нищеты, унылые каменные сараи, которые империя строила для солдатчины, а республика теперь заселяет неблагонадежными рабочими.

Трава не растет на этих полях, вытоптанных десятилетиями прусской муштры. У часовых будок оборванные дети играют в лужах сточной воды.

Огромные корпуса, выплюнувшие целые армии на поля битв, стоят пустые, сумрачные, поруганные. Какой желчью должны обливаться сердца прежних офицеров, перекочевавших в соседнюю казарму рейхсвера, когда они видят, как тележка рабочего, нагруженная нечистоплотным скарбом, дребезжа, тащится через Марсово поле по жаре к этой безобразной, безрадостной пустыне.

Жены бедняков привязывают веревки с бельем к старым орлам ворот, сушат свои лохмотья на священных подоконниках бывших офицерских квартир. Вытащив из разрушенной казармы старую солдатскую печь, рыжий хромой сапожник, вот уже восемнадцать месяцев безработный «за политику», перепиливает ее пополам на солнышке, приготовляясь к тяжелой зиме.

Напрасны все попытки очеловечить, отогреть эти мертвые здания. Вынутые из своей привычной тесноты вещи тяжело стоят во фронт, вытянувшись вдоль нагих стен. Невозможно этими обломками кораблекрушения наполнить сараи, рассчитанные на сорок солдат. Пустота их проглатывает. Кривоногий босой ребенок шлепает по грязному паркету, часть которого уже пошла на топливо в прошлом году, когда в огромных окнах, всегда открытых, как глаза без век, недоставало половины стекол. Второй умер.

Две кровати в ряд, где спят отец с матерью и мальчик с четырнадцатилетней сестрой. Безрадостный пес сидит посередине и зевает.

Из страха, из желания как-нибудь задобрить враждебный дом, стены которого громко и без выражения повторяют шаг и слово, жена сапожника-коммуниста каждый день моет весь бесконечный коридор. Она делает это, чтобы примириться; дает казарме аванс человеческого тепла, которое эти стены принимают равнодушно, как фельдфебель наивную взятку новобранца.

Но стоит фрау Шумахер поднять голову, чтобы лишиться последней надежды. Со стен старая казарма с мертвым лицом повторяет единственное слово, которое ей еще осталось: Lerne leiden ohne zu klagen (Учись страдать без ропота), или: Ordnung regiert die Welt (Порядок управляет миром).

И куда бы ни повернулась бедная фрау со своим ведром и половой тряпкой, на каждом шагу казарменная добродетель встречает ее кулаком по голове.

Получать семь марок (4 руб. 50 коп.) в неделю на четверых, жить на этом острове мертвых, знать, что в тесноте девочка по вечерам долго не засыпает, болезненно прислушиваясь к каждому движению, к каждому вздоху родителей, – это еще ничего. Но вечно слышать этот голос прошлого, который оловянным, косным языком лепечет об отваге и послушании, о желтых, уланских мундирах и лихих гусарах, давно сгнивших где-нибудь на Марне или в русских снегах, немыслимо.

Может быть, этой зимой не станет еще одного рахитичного мальчика. Может быть, уйдет сам сапожник, потому что трудно в дожди, в мокрые холода тащиться к бирже на ускользающих костылях. А эти призраки все будут жить, и другую пролетарскую семью, которая придет погибать в эту незапирающуюся тюрьму, где двери сорваны с петель, ветер с поля метет в коридорах осыпающийся щебень и из которой так же нет выхода, как и из всякой другой тюрьмы, – и ее встретят этими фредерикусами, этим барабанным боем из мертвых костей.

«Furchtlos und treu für Gott, Kaiser und Vateriand».

(«Без страха, с верностью за бога, императора и отечеством.)

Только одно окно светится в темноте неосвещенных корпусов – один золотой зуб в большой мертвой пасти. И когда темно и особенно холодно, орлы, которыми расписан потолок, пробираются на черный двор и среди мусора раскапывают объедки, которых не успели склевать куры сапожника.

Они окунают в грязные кучи свои породистые головы, украшенные лысым пухом старой империи.

Фрау Фрицке

В одних чулках, чтобы не греметь по этим коридорам, бегает мадам Фрицке. Это Нинон де Ланкло пустырей, на лице которой любовный опыт сложен большими серыми мешками.

Воздух этого дома вредит ее жизни: в нем растворяется сетка для волос, и сережки, и пудра «Казанам. В трезвом свете ужасно просвечивают через рваную юбку дудки длинных, узких панталон.

Во время войны мадам Фрицке овдовела. Каждый продает, что имеет, – сотни рук с тех пор дергали ее груди, как дергают ручку водопровода в уборной, пока они не стали длинными и как будто всегда мокрыми. Кажется, если разрезать шнур воротника, они упадут на пол и растекутся, как две большие лужи. Таким образом фрау Фрицке в годы войны и инфляции спасла от голодной смерти своих детей. Этих детей государство, отнявшее у них отца и истратившее на субсидии Круппу и Стиннесу их сиротскую пенсию, решило теперь отнять у безнравственной матери. Через несколько дней придет полицейский и отведет в католический приют упрямого толстого мальчика с низким лбом и двенадцатилетнюю девочку-идиотку, с которой постоянно случаются припадки.

Чтобы спасти семью, Август, последний друг фрау Фрицке, женился на этой развалине любви. Они торжественно сходили в мэрию, она по пыли,