Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

В квартире сделалась большая тишина. Белая Минна побелела еще больше и спряталась в кухне. Сапожник сел. Газета стоила двадцать пфеннигов. Чуть не задавившись галстуком, Босс отдал за нее двадцать и швырнул на стол еще серую колючую штуку с колечком на одном конце.

– Возьми это г…но! За всю жизнь я больше не заработал.

Железный крест.

«Für Kriegshilfsdienst». («За работу на оборону».)

WR и корона.

Туфли

Это удобные теплые туфли из верблюжьей шерсти.

Благодаря клетчатому виду все их принимают за иностранцев, скорее всего за англичан, и возят с собой в международном вагоне. Четыре марки пятьдесят пфеннигов за пару.

На самом деле комфортабельные англосаксы делаются в городе Ханау особыми швеями туфель, притом на дому. И высокомерны туфли оттого, что боятся открыть рот и дохнуть, чтобы не выдать своего жалкого происхождения. Они воняют нищетой.

Госпожа Кремер за сто штук получает четыре марки. В час она заканчивает пять. Дочь ее, только второй год занятая этой работой, шьет семь туфель в пятьдесят пять минут. Учиться сорок лет, чтобы быть разбитой механическим перевесом сил. Как извозчичья лошадь. Сколько бы лет она ни стучала копытами по мостовой – искусство ее от этого не увеличится. Втыкай иглу с молниеносной быстротой, прижав ее специальной мозолью, все равно – ты уже старая кляча. Любой деревенский жеребенок тебя обскачет только потому, что моложе на двадцать лет.

Величайшее напряжение сил не может увеличить заработной платы. Чем скорее бежит игла, тем чаще рвется дешевая слабая нить, на которой хозяин тоже зарабатывает. Все обсчитано и обмерено так скудно, что швея не только не скопит ни одного пфеннига, но еще от себя доложит.

Очень соблазнительно шить туфли на ватной подкладке. Молодая работница, не зная ремесла, легко попадает в эту ловушку. За каждую теплую пару фабрикант платит не десять, а целых пятнадцать пфеннигов. Но госпожу Кремер на подобную приманку не поймаешь. Пусть другие обжигаются: она-то знает, что все дело в иголках. Проткнуть двойную подошву труднее, чем обыкновенную. А иголок на тот и другой сорт выдается совершенно одинаковое количество. Три на сто. Как будто она не знает, что с ватой самая искусная швея сломает по крайней мере десять штук. Это еще не все. Бесконечные хитрости и уловки, при помощи которых из человека выдавливается последняя капля сил. Легче корабль обвести вокруг мыса Доброй Надежды, чем пухлую подошву прострочить так, чтобы не было видно ни одного стежка.

Подсчитайте, сколько простых сошьет работница в час? – Пять. А с подкладкой – всего три. Лишний пфенниг уйдет на иголки, а за те же шестьдесят минут хозяин дает на десять пфеннигов меньше. Недаром фрау Кремер со своей кривой спиной, в черных лохмотьях и клочком ваты в ухе, из которого течет сукровица, похожа на статую печали и недоверия. Если бы сегодня сама жизнь прошла мимо нее с протянутыми руками, она бы только пожевала губами и подальше спрятала запас готовых туфель.

Эта комната с буфетом без посуды, с багровыми перинами, из которых лезет пух, с неубранным ночным горшком, кухней, где потолок лупится мокрыми струпьями, десять лет не крашенный и не чиненный, без воды и без нужника, сама фрау Кремер, мышь, попавшая в муравейник и наполовину уже обглоданная, – имеют одно только средство защиты: полное недоверие. Они голосуют против всего. Фрау Кремер говорит: СПД – мерзавцы, каждое их слово – ложь, коммунисты – трусы. Прозевали двадцать третий год. Какое ей дело, готова или не готова была партия к бою, и сколько месяцев или лет мелочной и скучной работы ей нужно еще, чтобы действительно повести пролетариат к победе. Когда это еще будет!

Ей нужна помощь сейчас, сию минуту, или вовсе уже не нужна, потому что силы фрау Кремер приходят к концу, и она «падает на морду».

Когда мышь пугается большим смертным испугом, она начинает потеть. Она становится вся мокрая от страху. Где же ждать революции фрау Кремер, покрытой испариной последнего утомления.

– Я не могу записаться в профсоюз. В союзе запрещено работать по такому низкому тарифу. Они сейчас же потребуют, чтобы я бросила работу.

Но в доме фрау Кремер большой рабочий праздник: ее единственный сын, пятнадцатилетний мальчик, занятый на фабрике сигарных ящиков, в первый раз в жизни бастует. Забастовка началась три недели тому назад, в ней участвует сто тридцать пять человек. Без надежды на успех – штрейкбрехеры толпами сбегаются из соседних деревень.

Старуха молчит. Ни слова упрека, ни одной жалобы. Чтобы не изменить себе, она делает вид, что ничего не произошло, как будто не замечает его присутствия. Ведь она не верит ни в забастовки, ни в социализм, ни даже в оспу. Все, что исходит от господ, надувательство. Целый год прятала она внука от городского врача. Только на днях его все-таки потащили в больницу, искололи – и вот, разве она не была права? На ручке под грязной рубахой открылись четыре язвы.

Но как фрау Кремер за столом подвигает сыну тарелку, как смотрит на его высокую мужскую спину, слоняющуюся по чулану! Как говорит соседям – подняв брови, насторожившись, готовая к отпору:

– Мой сын бастует.

За верность своему классу, за эту, из поколения в поколение идущую солидарность, за молодое мужество, не помнящее прошлых поражений – мертвое, старое дерево неслышно машет ему своей последней веткой.

Он – коммунист, она – католичка

Большая часть рабочих, лишившихся заработка за политическую неблагонадежность, принадлежит не к молодому, а старшему поколению. Молодой крестьянский парень, которому дома тесно, идет на фабрику при какой угодно зарплате и рабочем дне любой длины, лишь бы добыть себе пару марок на пиво, велосипед и модный, с бедрами, воскресный костюм. Ест и пьет он у отца даром. Старшее поколение рабочих, прошедшее двадцатилетнюю школу профессиональной и революционной борьбы, несмотря на свои сравнительно высокие ставки, несмотря на положение рабочей аристократии – гораздо менее сговорчиво и не желает без боя уходить со своих последних позиций.

В результате всякого сопротивления, как бы осторожно и умеренно оно ни было, расчет. Сперва рабочий не слишком подавлен. Он имеет прекрасные аттестации за двадцать – двадцать пять лет, в его отрасли замечается оживление – не сегодня, так завтра где-нибудь очистится свободное место. И, кроме того, ведь жена служит приходящей прислугой в семье состоятельного человека