Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Пастор в Гризхейме, с которым они схватываются по воскресеньям после проповеди, сказал о нем однажды:

– Злой, кусающий рот. – И еще: – Маленький ядовитый паук.

Но все горные тропинки опять приводят в долину. После долгого странствования надо идти домой. А дома ждет злая, набожная жена, красивая рослая крестьянка с всегда потупленными глазами, властная, жадная, горячая. Двадцать раз уходил Камм, чтобы не возвращаться, и двадцать раз поворачивал назад из-за Лизхен – «своей крови». Если он уйдет, кто ее охранит от попов, от бабки, от лживой материнской правды?

Самое ужасное начинается, расплата и наказание, когда дети уже спят, дверь на замке, окна закупорены – весь мещанский дом услужливо молчит и смотрит сквозь пальцы.

Вот она уже раздевается. Железный корсет, неистово стянутые, огнеупорные, непрободаемые нагрудники. Чужая по духу, враждебная каждой его мысли, каждой книжке на его столе, счастливая его поражениями, радующаяся вместе с его врагами, но бессовестная в кровати, как ни одна уличная девка. Куда им! Какая проститутка додумается до того, что за спущенными шторами, на законном основании, у себя дома, втихомолку выделывает добродетельная мещанка, которую муж обязан любить и удовлетворять, если уж он, прости господи, ни на что другое не годится по причине своих идиотских коммунистических идей! Кто не работает, тот не ест.

Чем сильнее схватка, тем глубже после нее поражение. Насытившись, женщина отваливается, как налитой клещ, чтобы сейчас же, едва оправив волосы и измятые юбки, показать, что «это» ничего не меняет в их отношениях. Все остается по-старому.

– Не забудь мне напомнить, Ханс, что завтра надо купить молитвенник для Лизхен, слышишь? Ветхий и Новый завет.

[1925]

Декабристы

День 14 декабря 1825 г.

Несмотря на измену Трубецкого, восстание, с чисто военной точки зрения, имело много шансов на победу. И если оно было подавлено с такой легкостью, если уже вечером 14 декабря, то есть в самый день революции, вожди ее сидели в Петропавловской крепости, без всякой необходимости выдавая друг друга, марая нумерованные листы теми страшными, беспомощными и подлыми признаниями, которые истории угодно было сохранить как великий урок для последующих революционных поколений; если через 6 ½ часов карательные отряды Бенкендорфа уже спускали мертвых и раненых под лед на Неве и при свете бесчисленных костров отскабливали кровь на Сенатской площади, то случилось это, конечно, не по вине масс, принявших участие в восстании.

Заговор был для правительства неожиданностью. Расследование по доносам Майбороды и Шервуда хотя и велось, но медленно и ощупью. Власти не подозревали серьезности дела, по следу которого уже бежали ищейки. Потом розыск заслонили смерть Александра и неурядица с престолонаследием. Только 14 декабря успел Чернышев доскакать до Тульчина и схватить там Пестеля. Восстание в Петербурге в это время было уже в полном ходу. Если Николай Павлович ничего или почти ничего не знал о декабристах, они о нем знали все, что только можно было знать, имея свободный доступ ко дворцу, неся караульную службу в его внутренних покоях, имея агентов в свите Дибича, секретном отделении Милорадовича и в канцеляриях Сперанского. Общество задолго до выступления было предупреждено о каждом шаге правительства. Оно могло ждать спокойно, собирая силы, и начать действовать в самый благоприятный момент.

Восстание началось блестяще. Братья Бестужевы и поручик Щепин-Ростовский утром 14 декабря проникли в казармы лейб-гвардии Московского полка и, подняв по очереди шестую, третью, пятую и вторую роты, меньше чем в полчаса вывели весь полк. Характерно, что за два дня до революции князь Щепин-Ростовский ничего не знал о существовании тайного общества. Уже надев кандалы и давая свои показания перед сооруженной Михаилом Михайловичем Сперанским следственной комиссией, Щепин имел такое же смутное понятие о политических целях декабристов, как и в самый день восстания.

Полное политическое невежество не помешало, однако, князю блестяще порубить всех старших офицеров своего полка, пытавшихся отговорить солдат от бунта, и со знаменами и барабанным боем привести свою часть на Сенатскую площадь. Дрался он решительно и метко, как делали его предки, удельные князья, стаскивая со стола какого-нибудь Изяслава или Ярослава, вполне уверенный, что достаточно проткнуть насквозь Фредерикса и превратить в решето генерала Шеншина, чтобы в стране водворился совершенный порядок. Порядок же в переводе на язык бравого Щепина означал: восстановление гвардии во всех правах. Если Щепин, первый офицер, поднявший знамя восстания, за 48 часов до выступления в первый раз в жизни услышал слово «конституция», то каков же был политический уровень солдат, которые так единодушно поддерживали восстание и так густо полили своей кровью историческую страницу 14 декабря. Надо помнить, чем была казарма тех времен, с ее командирами, которые во время учения ложились животом на землю, чтобы лучше следить «игру носков» у марширующих солдат. Не то что повода – намека на повод было достаточно, чтобы на каждой солдатской спине обозначились старые рубцы, чтобы сразу зашевелилась и, как гной из раны, хлынула тяжкая, застарелая, сквозь строй и палки бегавшая, солдатская злоба. В Петербурге не забыли еще двадцатого года и трех тысяч солдат, запоротых «Ангелом». Не все ли равно, какою ребяческой ложью, какими выдумками о несчастном цесаревиче Константине, нарушенной присяге и гонце, перехваченном где-то между Питером и Варшавой, привлекли декабристы на свою сторону солдат Московского полка. Бунт вспыхнул сразу и разгорелся так, что в нем исчезли и сами декабристы, и нелепая путаница с присягами, и растрепанные фигуры смятых и сброшенных с дороги офицеров. По Гороховой масса восставших проплыла уже такой огненной рекой, что, оглядываясь на нее 20 лет спустя, вспоминая события сквозь охлаждающую дымку сибирских метелей, Штейнгель говорил, что «в крике Московского полка неслась по Гороховому проспекту буря – и площадь обагрилась кровью». По дороге Щепин зорко следил за тем, чтобы идущие солдаты не разговаривали с прохожими и не привлекали их на свою сторону. Переворот ни в коем случае не должен был превратиться в революцию. Как сами декабристы скрывали настоящие мотивы восстания от солдат, так солдаты, в свою очередь, должны были оберегать восстание от вмешательства всякой не лейб-гвардейской черни. Недаром говорил умнейший из декабристов, что «в России гражданства нет. Внезапная свобода подаст повод к безначалию и неотвратимым бедствиям. В одной Москве 10 000 дворовых, готовых взяться за ножи».

А в Петербурге их было, наверно, не меньше.

Без боя заняли москвичи такой важный пункт, как Сенатская площадь – этот проходной двор,