Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

Фрицке собрала рекомендации от прежних хозяев, из которых явствует, что она не только была проституткой, но и поденщицей, что если бы полиция нравственности собрала всю грязь, вонь, копоть и паутину, которую она на своей спине вывезла из чужих квартир, то получилась бы пирамида в честь ее презренного труда.

Но заседатели неумолимы. Фрау Фрицке плачет. Вокруг ее глаз такие круги, точно их кто нарисовал зонтиком на песке.

Железный крест

Если ты попал в казарму, сядь на дно и не шевелись. Фрау Фрицке может носить платья креп-жоржет и подкладывать особые резиновые штучки на свои мозоли, чтобы они не распирали башмаков, ибо это ее профессия.

Жена сапожника имеет право греть на общей плите завивальные щипцы, так что трещат ее пыльные волосы вместе с гнидами, потому что она вышла за сапожника (и это знают все), когда он уже был безногим, по великой любви. Но никто, кроме них, не смей подымать гребешка. Тут нечего делать вид и внушать людям ложные понятия о своих якобы доходах. Каждый живет в полной голизне, как улитка, раздавленная на дороге, слабо шевеля рожками, на конце которых неунывающие глаза. И если какой-нибудь тип, вроде господина Босса, стыдится своих ломбардных квитанций, никого не пускает в комнату, чтобы не знали про его перину без наволочек и красные подушки, из которых сыплется перо (и это знают все), то это жеманство оскорбительно.

В этом доме, как в раю, как на погосте, мещанский стыд остается за воротами, которые огненным мечом охраняет ангел нищеты. Если кто-нибудь пытается стыдиться, он этим беспокоит других, и они тоже должны тратить свои силы на фиговые листки из вранья, никого не способного обмануть. Дом, в свою очередь, презирает Босса вместе с его воротничком на голое тело, медалью на животе и голосом, как будто он сегодня обедал.

Но если бы кто-нибудь знал, сколько жгучего унижения и горечи скопилось именно в его бывшей фельдфебельской квартире! Если кто-нибудь спит на гвоздях и седеет от горячего пепла, то именно Босс, тридцать четыре года проработавший на пороховом заводе военного ведомства.

От обыкновенных людей его всю жизнь отделяла клятва. Ни в профсоюз, ни в партию, ни в рабочий кабачок люди, давшие этот солдатский обет молчания, не входили. Даже чтение газет какого бы то ни было направления считалось неприличным и подозрительным за пороховой заставой. О чем офицеры генеральных штабов молчали за большие деньги, за высокие чины, шлемы с перьями и полочки орденов на груди, о том рабочие порохового и орудийного заводов молчали даром, счастливые оказанным им доверием. Из простых наемных рабочих оно как бы превращало их в сообщников правительства. Сам император, так сказать, был в долгу у оружейников за их скромность и бескорыстие. Они любили династию, как бедняки, у которых миллионер соизволил взять в долг их трудовые гроши. И когда пришла война, золото начало переплавляться в чугун и порох, и правительство действительно оказало г-ну Боссу великую честь и протянуло руку за его сберегательной книжкой. Когда сама тайная советница, жена директора, с дочерьми и слугой посетила его квартиру, чтобы предложить старому рабочему несколько облигаций военного займа, с каким трепетом и самоотвержением бросил Босс все свои сбережения в эту пропасть!

Десятипфеннинговые монеты высохли на лету, как роса. Марки превратились в дым, прежде чем Босс успел вытереть слезы от умиления. А золотые – их было 132 штуки, – никто не слышал даже легкого звука, с которым они упали на самое дно инфляции. Но Босс был счастлив.

С тех пор прошло пять, нет, больше, целых семь лет.

Мир облился кровью, сделал судорожную попытку освободиться и, наконец, затянулся тонкой коркой стабилизации с зияющими черными полыньями голода и безработицы.

Когда на тележку нагрузили вертико (шкафик), кресло-качалку и часы, полученные от завода за двадцатипятилетнюю беспорочную службу, Босс еще верил в бога и справедливость.

Когда жена вернулась домой из ломбарда с квитанцией вместо серебряных именных часов с императорским вензелем, он все еще крепился и за столом не позволял говорить о старшем сыне, убитом на войне.

Но когда все жертвы уже были принесены, и Боссом, все еще преданным и терпеливым, начала овладевать великая усталость, которая вдруг опускается на рабочего, когда ему стукнет шестьдесят, в глазах померкло, ослабели и запрыгали руки, слюна, отравленная эфиром и алкоголем, начала выходить желтыми вонючими плевками, тогда Босс получил расчет. Два биллиона фальшивых денег и комнату в мертвой казарме. Вдруг оказалось, что он тоже рабочий. Какой страх! Какое одиночество! Оборванный, раздавленный колесами слепого станка, Босс-песчинка, Босс-обломок вдруг свалился в великое море своего класса, на самое дно его, где нет ни света, ни надежды.

Наверху ходили темные волны, год девятнадцатый, год двадцать первый. Босс лежал не двигаясь и только видел, как от времени до времени шли ко дну и ложились рядом с ним разбитые в боях корабли революции. С флатом на сломанной мачте, с мертвыми людьми на избитой палубе. Лучшие сыны человечества, его буревестники, безумно храбрые. Роза Люксембург, Карл Либкнехт.

Тогда, в долгие часы тоскливого безделия, Босс доставал из-под кровати ящик, доверху набитый обесцененными деньгами, и просиживал над ними вечера и просиживал дни.

Обои в комнате серые, с побледневшими от времени красными крапинками, – как будто здесь бил фонтан человеческой жизни, обрызгал их и иссяк.

На ногах Босса открылись вены: его усталая кровь запросилась назад в землю.

Высокий, в пиджаке кофейного цвета, с медалью на часах, опираясь на костыль, ходит он встречать свою жену, которая с седой головою поступила работницей на табачную фабрику. Все в предместье знают Минну – такого лица больше нет. Это белая-белая маска, такой красоты, что хочется встать перед ней и поклониться в землю. В молодости Босс был скрипуч, повелителен, настойчив и считал своим долгом ее мучить для семейного равновесия. После работы это лицо с маленькими капельками пота на лбу светится, как гипс.

Через стены подвалов и чердаков, тюрем и фабрик сочится и течет, собирая капли в ручьи, ручьи в реки и моря, бесшумная, тихая река трудовой солидарности. С бесконечным терпением трогает она камни и решетки, подмывает, долбит, уносит песчинку за песчинкой, чтобы в нужный день и час выйти на поверхность потоком возмущения.

Такой день наступил и для Босса. Сосед его, сапожник, поднялся