Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

к сознанию, как резиновый каблук к стоптанному сапогу острот, плоских, как ступня, вонючих анекдотов, свежих политических лозунгов. Шедевр в этом роде, нечто ни с чем не сравнимое, – это, конечно, «Берлинская иллюстрированная газета», самый распространенный журнал современной Германии. 1 600 000 читателей. Продолжает расти. Через полгода, вероятно, дойдет до двух миллионов. Фундамент, на котором сегодня стоит Ульштейн, агитпроп пошлости. По существу, это – ноль, ничего, минус. Тридцать две страницы слабительной легкости. Дырка, просверленная в будуар знаменитой артистки, щелка, через которую всякий может подсмотреть, как купаются красивые женщины от Шпицбергена до мыса Доброй Надежды. Обрывок романа такой выпуклости и быстроты, чтобы его можно было прочесть в уборной. Рекламы. Свадьба принца. Еще реклама. Десять страниц рекламы.

«Иллюстрированная» никогда не была врагом Советской России. Может быть, ни от кого другого немецкие рабочие не узнали так много о настоящем, реальном лице СССР, как от нее. Она дает все, что ново, интересно, неожиданно. Россия – сенсация. «Иллюстрированная» дает Россию. Ее улицы, демонстрации, толпу, вождей, мостовые, армию и детдома.

Практический, трезвый торговец охотнее верит в прочность правительства, которое уже существует, чем в такое, которое пока только в голове обитателей Курфюрстендам и Тауенциенштрассе. Если большевики продержатся еще пять лет, Ульштейн будет относиться к белым эмигрантам совершенно так же, как его прежнее правительство относилось к русским студентам после 1905 года: всякий подкапывающийся под законную власть, хотя бы под Советскую, есть революционер, бомбист и мошенник. Но пока, страхуя себя на все стороны, в общем дружественный СССР, Ульштейн в одном из укромных уголков своего дома мирно печатает белогвардейский «Руль».

Дружба дружбой, но когда вся пресса единодушно поднимает крик против большевиков, Ульштейн не может молчать. Давая целый год дружественную нам информацию, он вдруг ухает изо всех своих тяжелых орудий, и его слово, повторенное 1 600 000 раз, разносится громче, чем заповеди Моисея со старой еврейской горы. «Новое преступление большевистского правосудия». «Три немецких студента, приговоренные к смертной казни». И не «три студента», а трижды миллион шестьсот тысяч «Киндерманов», трижды миллион шестьсот тысяч «большевистских убийц». Это уже не минус, а социальный двигатель такой силы и грузоподъемности, каких мало в Европе.

«Иллюстрированная» дает свои короткие, въедчивые, клейкие политические формулы не столбиками и кривыми статистики, – она татуирует их на бархатной коже шансонетной певицы, на белье знаменитой балерины, на флаконе духов, уничтожающих дурной запах подмышек. Вот где выжжена, вышита, написана несмываемыми буквами «Война большевизму», «Война мировой революции», «Война убийцам невинного, белокурого, близорукого Киндермана с его походной аптечкой». Какой бы лозунг ни бросил Ульштейн – за или против России, за или против китайской революции, за пакт или против пакта, – футбольные мячи летят с этими лозунгами к небу. Моторные лодки и яхты Бецет бороздят моря, скаковые лошади скачут через колючие барьеры, фаворит Бецет разбивает нос знаменитому американскому боксеру, и мотоцикл Бецет ставит во имя любого политического пароля новый рекорд скорости. Собачья выставка, теннис, плавание, приз за лучшего племенного быка. Европа с величайшим вниманием следит за этими вещами. Каждая настоящая газета ежедневно дает страницу спорта. Его чемпионы гораздо более известны, чем самые крупные политические деятели. Ульштейн был едва ли не первым, открывшим это золотое дно. Он завел у себя специальный отдел, когда у других пожарный репортер еще давал отчеты о гонках и состязаниях. Нанял особого редактора, разослал полпредов по всем тотализаторам Европы, ко всем знаменитым конюшням приставил специальных корреспондентов.

В искусстве Ульштейн ничего не понимает. Для этих тонкостей, для редакции журнала «Квершнитт» – эстетического журнала, выходящего на веленевой бумаге для нескольких сот подписчиков, – он нанимает себе барина, знатока старого фарфора и всех табакерок XVIII века, какие только есть на свете. Этот журнал – лилия, которая как бы совершенно не связана с кучей навоза, из которого растут такие вульгарные злаки, как Бецет и «Иллюстрированная». Она плавает на поверхности ульштейновских миллионов, благоухает о негрской пластике, о блеске ботфортов старого Фридриха на картинах Менцеля. Дает очень художественные и очень голые, на знатока рассчитанные картинки. Когда старик Ульштейн видит все эти утонченности, то фыркает и ругается. Но прочим редакторам, изготовителям страшной макулатуры, строго запрещено вмешиваться в дела эстетов. Пусть себе Аполлоны роятся, они не приносят доходов, но зато привлекают в дом людей состоятельных и со вкусом. В прихожей хорошо иметь классическую Венеру.

Зато при изготовлении таких товаров, как «Веселый Фридолин», старому Ульштейну не нужны никакие помощники. Здесь он сам мастер и специалист. Никто лучше его не знает, сколько сала, маргарина и сахара нужно всыпать в эти маленькие десятипфеннинговые книжечки, с собакой-велосипедистом на обложке, специально предназначенные для загрязнения, засорения и опошления детской фантазии. Они расходятся в количестве 350 000 экземпляров; 700 000 в месяц. Это смесь Пинкертона, цирка, хроники преступлений и слащавости. Ее герой – полицейская собака с душой читателя воскресных приложений «Фоссише Цейтунг». Кстати, об этих романах.

До войны книжечка в 250 страниц, со свадьбой или благородным самоубийством, стоила марку. Сегодня две. Никогда никакой «бессмертный» не будет читаем, как эти анонимы. Что Толстой, что Гёте по сравнению с г-ном Вебером, написавшим «Да, да, любовь». Старый добрый Ульштейн поступает с литературой, как верблюд с фиником. Своего читателя он заставляет отрыгнуть и пережевать снова. Все романы Ульштейна немедленно по выходе инсценируются крупнейшими кинофирмами Германии. Продавщице, учительнице, почтовому служащему необходима вера в счастье. Мелкий буржуа должен знать, что без кровопролития, без насилия, без борьбы честный человек может достигнуть всего – виллы, автомобиля, собственной лавки. Прочесть – это мило. Нужно увидеть. И Ульштейн показывает. Каждый может пойти и убедиться, как честная Алиса аккуратностью, бухгалтерией и немного хорошенькой мордочкой пробивает себе дорогу в мире финансистов. На ней женится Стиннес. Только Стиннес молодой и такой же красивый, как приказчик конфекционного отделения у Вертхейма. Старые люди, проработав сто лет, умирают богачами. Вот их похоронные процессии. Разве не стоит быть послушным целую жизнь, чтобы ехать «спать» с такими помпонами, с такими белыми цилиндрами? Не говоря уже о рабочих и мелких служащих, которые все сплошь выигрывают двести тысяч и женятся на хозяйских дочерях: Зачем революция? К чему политика? Миллионы европейских рабочих живут мечтой о России. Миллионы рабочих СПД втайне держатся надеждой на нее… Рабочие посылают своих делегатов в Россию. Мелкий буржуа, читатель Ульштейна, идет в кино увидеть свою обетованную землю.

Конечно, Ульштейн не один. С ним конкурируют и, пожалуй, его перерастают такие газетные фабриканты, как бывший Шерль (Scherl Verlag), создавший, собственно в Германии, тип «беспартийной» газеты,