Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

международных выставок. На всем вместе, на этих канцелярских просторах и омутах тайны и солидности, за дверью каждого директорского кабинета – нечто, присущее и «Quai d'Orsay» и «Foreign Offi ce», старой петербургской набережной и сумрачному дому на канале, где сегодня министерство рейхсвера. Просители, глотнув этого воздуха, как неживые лежат в креслах. Почти все, даже инженеры с лучшими рекомендациями, уходят, ничего не добившись. У Круппа кризис, и у Круппа подбор. Внутренняя жизнь предприятия известна очень немногим. Даже свои ошибаются.

– Могу я видеть господина майора фон Р.?

Старый чиновник отвечает усмешкой:

– Полковника, хотите вы сказать?

– Как, значит, с прошлого года?..

– Да, господин консул…

Они продолжают двигаться по лестнице чинов, которой как будто не существует с 9 ноября. Они идут гуськом или обгоняют друг друга в самой медленной скачке производств, и некто в темноте передвигает своих верных слуг со ступеньки на ступеньку. Поручики в свое время становятся лейтенантами, лейтенанты – капитанами, капитаны – майорами. Совсем молодые люди замещают освободившиеся вакансии в этом войске без солдат, в этой армии без нижних чинов.

* * *

Свой генеральный штаб, значит, и своя дипломатия. Она сморщилась за последние годы, страшно сократилась. Король пушек давно отозвал своих послов. Теперь они сидят в небольших домиках, построенных старухой Крупп для старой прислуги, получают миниатюрное жалованье, едят хвостик селедки на тончайшем фамильном серебре и в гостиных, где со всех сторон смотрит лошадиное лицо кронпринца с парой пузырей под глазами, вспоминают времена, когда одно слово агента фирмы «Крупп» в Пекине значило больше, чем все заверения официальных послов. Юань Шикай ездил в маленький китайский домик вдали от ненавистного европейского квартала и покупал советы и заказывал пушки. Потом пришла война – все погибло. Но до сих пор какая осведомленность, какие связи! Маленькие заметки в эссенской газете по иностранной политике, и особенно политике восточной, указывают на громадную, в тиши совершающуюся работу. Пока министерство иностранных дел ощупью отыскивает дорогу для немецкого экспорта, здесь, в Эссене, давно поняли, чем может стать китайский рынок для немецкой промышленности. С величайшим вниманием следят за его революционной борьбой, прицениваются, возобновляют сношения, наблюдают и ждут…

* * *

Четырехугольная башня на крыше главного управления переросла на пути к небу все здания завода, обогнала острые верхушки старого монастыря, с трудом подымающего к раю свой колокольный звон и жалобы на машины, которые своим вечным движением расшатывают церковные стены: «Господи! Кто пойдет смотреть моего Христа IV века с каплями на лбу, когда рядом дымит домна в двадцать пять тысяч тонн. Господи, сделай, чтобы этого не было». Но небо Эссена изменилось. Это только мутный вокзальный купол, потолок необозримой фабрики. Там, где случайно разбилось стекло, видно кусок синего. Но так высоко и так быстро опять захлопывается небесная форточка.

Как бритва, разрезает лифт толстый ломоть крупповского дома. Сперва отстают просители, отваливаются нижние этажи, наконец – в голове здания – коридоры серы и тихи, как извилины мозга. Молодая девушка желтого цвета, которая десять часов в сутки падает вверх и вниз со своим ящиком, толкает дверь. Странно. Здесь устроена столовая на десять человек, светлая, как маяк, вокруг которого свищет ветер, бросая брызги дождя и сажу на его стеклянные стены. «Здесь, – шепотом говорит провожатый – бывший офицер со ртом как рубец, и черной перчаткой на деревянной руке, – здесь обедают полубоги».

Сидя за столом, можно видеть Эссен, все царство Круппа. Это – история немецкого империализма, написанная строками фабричных корпусов, с трубами вместо знаков препинания. Горизонт кругом измаран ими, как поля бухгалтерской книги заметками. Ветер, биржевой маклер, ежеминутно стирает их с доски неба, моет ее губкой дождевой, чтобы написать новые знаки и числа. Дымы ползут длинными рядами, длинные и изменчивые, как цифры ежегодных крупповских дивидендов. Небо играет на бирже, небо покупает и продает.

Вон, внизу, среди бетона и гранита, деревянный домик в два окна, где сто лет тому назад начинал работать первый Крупп. Он хотел воспользоваться ослаблением английской промышленности во время американской войны за независимость, чтобы выковать ей сильную соперницу на немецких наковальнях, но потерял все свое состояние, разорился и умер в этом доме, так и не победив английской стали, господствовавшей на мировом рынке. Кризис окончился слишком рано, немецкая буржуазия была в пеленках, ее пророк, не имевший ни кредита, ни денег, был раздавлен со своими опытами и единственной доменной печью. Сын начал сначала. Он проработал двадцать пять лет, подготовляя победу стали над железом. Победу стальной пушки, литой из одного куска, над старым бронзовым орудием. На лондонскую выставку в 1851 году он послал слиток стали лучшего качества, весом в две тысячи кило. Эта глыба, получившая золотую медаль, была предостережением, которого никто не понял. Ей суждено было через тридцать лет раздавить французскую военную промышленность. Внутри слитка, перед которым с восхищением стояли тысячи зрителей, был Седан.

Накануне франко-германской войны модель современного стального орудия уже была готова. Имя Круппа стало мировым. Короткое, из одного куска, как его сталь, оно громыхало то в Европе, то в Азии. Его произносили там, где собирались грозовые тучи. «Крупп» – значило «война». Новая война, ужасы которой еще не были известны человечеству, с новой смертью, новой стратегией, не похожими на прежние. Далеко на юге Германии, на Руре, день и ночь дымили заводы, пылали печи, лился и плавился металл, изготовляя пушки, ружья, мортиры, гаубицы, взрывчатые вещества для всякого, кто за них мог заплатить. Это был арсенал мира.

* * *

Крупп родился немцем и патриотом, поскольку торговец вообще может быть патриотом одной страны. Это значит, немецкий император бывал принят в крупповском дворце чаще и интимнее, чем другие, искавшие его дружбы. Ему первому предлагалось всякое новое изобретение. Отечество – первый среди покупателей. Но если отечество не могло платить или просило отсрочки, товар переходил в руки его врагов. «Во времена, когда Крупп впервые выбросил на рынок дула своих орудий, с их совершенной конструкцией, никто не мучился угрызениями совести и предрассудками политического характера. Каждый, не раздумывая, продавал свои инструменты убийства врагам и друзьям. Войны Бисмарка были для Круппа простой проверкой, огненным испытанием его пушек», – говорит Пиннер.

Если бы французское министерство оценило преимущество крупповских орудий и поторопилось с перевооружением своей армии, может быть, война семидесятого года окончилась бы иначе.

Следующие сорок лет были периодом возмужания германской промышленности и ее империализма. Крупп превратился в целое государство. Он был одним из первых, перестроивших все свое производство по типу вертикального треста. Все –