Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

class="p1">Как чайные ложки или наволочки владетельной семьи, так и города Рура, его улицы, заводы и шахт ы помечены именем Круппа. Эссен только вотчина, семейная собственность, переходящая из поколения в поколение. Как у себя дома, семья спокойно ставит памятники своим усопшим членам посреди общественных площадей и садов. Бабушка заказывает один монумент, племянники, или сыновья, или внучки, у которых свой вкус и свое удовольствие, – другой. На каждом перекрестке по бронзовому Фридриху-Альбрехту, Альбрехту-Францу, Францу-Фридриху. И постройки, трамвайные линии, люди и машины безропотно уступают дорогу железным хозяевам. Культ предков царит над величайшим из промышленных центров Европы. Последний мужчина царствующей семьи давно умер, и давно забыт безобразный скандал, проводивший его в могилу. Дочери, никому не ведомые вдовы, по праву крови наследовали миллиарды, стали самодержавными владелицами сотен заводов, шахт, верфей, железных дорог и гаваней. Им дают мужей для продолжения рода, и принцы-регенты из мелких чиновников размножаются, приняв имя своих жен, чтобы великий город Эссен не остался без своих хозяев чистых кровей, чтобы сотни тысяч рабочих, миллионы машин могли спокойно работать на настоящих, чистокровных маленьких Круппов. Жизнь, конечно, давно переросла патриархальные хозяйственные формы, с которых полвека тому назад начинал старик Адольф; вместо хозяина-монарха делами управляет дирекция акционерного общества, и гигант Крупп шагает по раз навсегда данному направлению, управляемый армией искусных чиновников, а не волей такого гениального организатора и строителя, каким был Крупп II.

* * *

Тридцать – сорок лет тому назад на месте города Эссена, где сегодня в великой тесноте работают гиганты металлургии; где заводы друг друга задевают локтями и фабричные трубы стоят, вытянув шеи, не упуская друг друга из виду и размежевав черное от копоти небо густыми полосами дыма; где далеко внизу, под ногами городов, шахты грызутся за каждый кусок угля (как канаты протянуты между ними черные ходы; каждая, схватив сотнями рук, тянет их в свою сторону); где никогда не потухают великие плавильные печи, сращивая города Рура в тело одного исполинского завода, на месте этого Эссена лежали пустые поля и редкие крестьянские дворы. Сегодня еще видно: город вырос из прииска. Бетон и асфальт только прикрыли его старинный беспорядок. Улицы узаконили косые и кривые тропинки, протоптанные первыми Шахтерами между кабаком и фабрикой. Город примирился с дикими неуклюжими домами, не желающими знать никакой дисциплины. Как бродяги, в один день ставшие миллионерами, стоят они где попало, с трубкой в зубах, без садика, как без штанов, и ветер свободно обдувает им голую каменную грудь. Подавленный богатством, оглушенный запахом денег, город бежит мимо и делает вид, что ничего особенного тут нет, строит мост, чтобы обойти вытянутые поперек всей улицы ноги в грубых шахтерских сапогах. С этих же времен осталась у Эссена страсть к перестройкам, к большим и бесполезным земляным работам. Он любит сесть и разобрать мешок со всяким старьем, свой старый походный ранец. Вынуть из мостовой пудовые камни, взрыть почву так, что на весь город стоит вонь от голой земли, десятилетиями не снимавшей своей каменной рубахи, потом снова уложить все на место, пустить трамвай, зажечь фонари. Вообще город только там, где нет завода, как перепонка на гусиной лапе. Его жилые кварталы теснятся между фабричных корпусов, жмутся к заборам, не смея первыми, без разрешения угольного синдиката, занять ни одного клочка свободной земли. Только разбежится вперед какой-нибудь многосемейный тесный переулок; в конце его, как часовой, стоит фабричная труба и машет дымным знаменем.

– Назад, здесь «Рейнская сталь». Здесь Рейн – Эльба или Стиннес, «Геркулес», «А. Е. G.».

Потому у самых малых домов такой стиснутый вид и глаза навыкате. Черные, полуслепые, узкие в плечах, с маленькой крышей-кепкой, они цепляются за стены банков, заводов и торговых контор. Это – шахты, полные людей, и они лезут кверху, потому что страшная теснота выдавливает их из земли.

* * *

Все заводы города Эссена принадлежат Круппу, все его жилые дома – собственность Стиннеса. Неописуемая нищета последних еще недавно входила как статья дохода в легендарный бюджет этого концерна.

Но даже там, где фабрики принуждены подвинуться, чтобы пропустить через свои ущелья улицы и трамвайные рельсы, они остаются хозяевами; проходы так узки, что женщины могли бы сушить белье на веревке, перекинутой из окна в окно. Вместо них завод сам протянул над тротуарами свои кабели, трубы и мосты. Он шагает через крыши и кварталы, как гигант через домики лилипутов. Он не стесняется, хозяин-завод: выбрасывает прямо на улицу свои нечистоты, сплевывает на голову прохожих пар, пепел, воду и сажу. Каждый прохожий, пробегая вдоль раскрытых окон, может видеть, как он молотом бьет свою вечную жену – гибкую, податливую, но непреклонную сталь. Дети в своих постелях просыпаются от ее скрежета и визга. Прижатые к фабрикам, общежития день и ночь слышат железо, кричащее, как роженица в муках. Всякая вещь в рабочих домах трясется, как наковальня, хотя удары падают далеко, и свое маленькое дыхание приспособляет к вздохам, широким, как ветер. Рабочий бессознательно подгоняет или останавливает сердце и часы – серебряные, шахтерские часы луковицей с указателем черным и толстым, как палец, – чтобы они не отставали от заводского гудка. У всех одно время. Сотни тысяч – армии углекопов и металлистов – ходят, спят, работают, просыпаются, обедают, не сбиваясь с ноги, не выходя из колонны, не переставая маршировать, никогда, и в минуты глубочайшего забвения, не переставая слышать боевую музыку труда, изливающуюся из фабрик на города, на пригороды, на весь заводской люд.

Во всем Эссене есть одно только место, где стоит глубокая, важная тишина. И это вовсе не в так называемых колониях – их завод давно нагнал и проглотил вместе с цветниками и пчелами, пере дохшими от угольной пыли. И не в загородном клубе, где для преданных служащих и их детей специально оставлен кусочек природы с травой, листьями и удочкой (клуб смотрит на все одним глазом, крепко прищурив второй и отвернувшись так, чтобы не видеть фабричных труб, которые и сюда – в рай чиновников шестого класса – тянут свои грязные дымы). Нет, настоящая тишина, такая глубокая, что дна ее не достанет даже лучший лифт, скользящий через все этажи. Тишина, изоляция, нечто отгороженное от внешнего мира стеклянными стенами молчания, – это контора и дирекция завода «Крупп». Собственно говоря, не контора, а министерство. И не дирекция, а правительство. Дуб, кожа, залы, как для коронаций. Портреты царей только между прочим. На гораздо более почетных местах пушки и собственные жены, их крестные матери, образцы стали и дипломы