Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

не побежден и не будет побежден. Но сейчас, когда силы его только собираются в крепкий коммунистический кулак, а борьба против него ведется самыми презренными средствами и более всего поражает будущее рабочего класса – его детей, немецкая пролетарка во весь свой рост встала на его защиту.

Очень часто мужчина не выдерживает голодного разора – писка некормленых детей, голода и грязи. Тысячи работниц покинуты своими мужьями и любовниками после нескольких месяцев безработицы. По особенному пеплу, покрывающему лицо, по следам судорожного переутомления, по запыленной, бескровной, сжатой в кулак голове легко узнать в толпе других эту женщину, продолжающую на собственный страх и риск бешеную борьбу за существование. По ней, но и только по ней, опытный глаз заметит, давно ли началась безработица или недавно и прерывается ли она случайными двух-, трехдневными, четырех– или шестичасовыми заработками? Но ребенок женщины, только что начавшей голодать, и ребенок, у которого головка от слабости сваливается набок и за ушами, под мышками и между ножек уже выступили зловещие гнойники истощения, одинаково чист, вылизан, уложен на подушечку, накрыт теплым материнским платком. В конце концов, одними советами врачей и тщательным уходом ничего не сделаешь. Надо кормить, надо покупать молоко. Надо заказывать лекарства, когда на одряхлевшем теле ребенка появляются первые болячки. Начинается с пустяков – с золотушного воспаления, с кусочка размокшей кожи, которую нечем продезинфицировать и присыпать. Болезнь разрастается и охватывает весь организм. В пеленках лежит семи-, восьмимесячный старичок с воспаленным ртом, вдавленной переносицей, кривыми ножками и вздутым животом. От его испражнений пахнет гнилью.

Это конец многомесячной героической борьбы. Урод вместо сильного, прямого, веселого ребенка.

Каждая из безработных матерей, неизменно приходящая в больницу каждые восемь дней, знает, что рано или поздно так должно кончиться. Знает и все-таки борется – всеми культурными средствами, которыми наука учит сражаться с голодом и вырождением.

Всеми силами молодости и любви, всей выдержкой и культурностью единственного в мире рабочего класса, в рядах которого нет не только безграмотных мужчин, но и безграмотных матерей.

Окончив осмотр ребенка, врач обращается к матери:

– Покажите вашу грудь.

Под платьем нет даже рубашки. Но при первом прикосновении из высокого переполненного сосца на бумаги, на докторские очки и передник брызжет горячая белая кровь.

Семья зажиточного рабочего

I

Слон просовывает свой хобот между прутьев решетки и несколько секунд голодными, умными глазами смотрит на нашу Хильду. Нет, не даст! Шелестя сухой кожей, побелевшей от старости, безнадежно мотнув ушами, умнейший уходит в глубину своей клетки. Сад пуст, холодно, звери голодают, как люди. Слон скоро умрет, это видно по ребрам, по слабому хоботу. Совсем готовый скелет, готовый звериный памятник, который сто лет простоит посреди музея, но пока еще ходит и немного ест сено. Памятник, не успевший издохнуть и до открытия завешенный шуршащими складками старой кожи. Хильда очень сперва испугана и закрывает глаза. Но, глядя, спрашивает: «Скажи, у него есть лицо?» Потом трогает холодный медный барьер и, чувствуя себя в совершенной безопасности, зная, что гора сидит в тюрьме:

Дядя, какой он сладенький! (Ist der doch süsse.)

Перед клеткой с обезьянами стоят русские эмигранты, предлагают старому, умному павиану пустые коробки из-под спичек, старые бумажки и окурки. Он глубоко возмущен; заслышав внутри павильона шум чьей-то семейной сцены, с человеческим любопытством прислушивается и затем бежит на скандал, стукнув дверцей и показав русским соотечественникам багрово-синюю часть своего тела.

– Хильда, идем скорее дальше, иначе мы опоздаем в кофейню! Ты видела этого зверя?

– Видела. А ты мне дашь кусок хлеба с маслом?

Хильда никогда не голодала. Ее отец – первоклассный квалифицированный рабочий; мать при помощи трикотажной машины изготовляет чулки, фуфайки и теплые перчатки. Это одна из редких рабочих семей, со стола которой не сходит мясная подливка, хлеб, картофель, сало и кофе. И так как вся планетная система домашних забот, все разговоры, хотения и страхи вращаются вокруг теплого «Stulie» (ломтя хлеба), густо намазанного белым, крепким маргарином, вокруг мешков с картофелем, спрятанных под диваном, вокруг пищи, развешанной и разложенной в каморке, то и Хильдина душа сложилась из толстеньких брызжущих салом сосисок; когда эта душа вырастет, у нее будет крепкий лоснящийся круп тяжеловоза и сырой, сытный запах пива.

Хильда не хочет смотреть на ибиса и вообще на скептических и длинноволосых египетских птиц, у которых в каждом изгибе серого пера весь стиль, вся условность повернутых в профиль тысячелетий. Ибис прогуливается с лысой головой и длинным носом умного старика, в пелерине и без панталон – так длинны и голы его ноги. Вдруг восторг, полнейшее восхищение: «Смотри, смотри, у него в хвосте перья, как на шляпе у тети Вильгельмины! Тетя Вильгельмина пришла сегодня утром к моей маме, чтобы даром напиться кофе. Люди теперь стали такие нахальные!»

II

Снежная ночь. У Бранденбургских ворот низко, по самому асфальту, как серпом режет снежный ветер. Тиргартен лежит в глубокой тени, похожий на море, на темную, вспухшую от ветра воду. У пустых тротуаров, как у пристаней, стоят вереницы автомобилей и блестят мокрыми огнями.

В половине шестого демонстрация коммунистической партии. На Унтер-ден-Линден идут безработные со своими инструментами, бренчащими в мешке за спиной, с опухшими от холода ушами, торчащими из-под шапок, с поднятым воротником пиджака и широкой голой прорехой на груди. Ветер свищет им в лицо. В темных переулках полиция отдирает от стен маленькие воззвания, в один день облепившие весь Берлин. В переулках бьют резиновыми палками, разгоняют шествия, и потом уносят из толпы полицейских чиновников с разбитыми лицами. В этот вьюжный вечер десять тысяч рабочих, заливших Лустгартен и Унтер-ден-Линден до Фридрихштрассе, встретили смехом броневой автомобиль, и полиция не осмелилась сделать ни одного выстрела по коммунистической демонстрации. В этот вечер мама Хильды штопает чулки у лампы, в тепле. Хильда кушает хлеб, намазанный салом, и когда очень сыта, то прополаскивает свое сытое брюшко водой.

– Хильда, – говорит мама, – спой нам «Интернационал»!

Хильда поет «Интернационал», потом про рождественское дерево, потом из избранного венка псалмов.

– Хильда, – говорит ее мама, – скажи нам, как хорошие дети поздравляют дедушку с днем его ангела?

Тетя Вильгельмина, жена безработного, завистливо кивает головой и расточает пригорелые похвалы.

– Хильда, – говорю я, – что бы ты хотела получить на рождество? Куклу, книжку с картинками, живого верблюда, как в Zoo?

– Ах, дядя, подари мне ливерную колбасу!

– Пустяки, – говорит Хильдина мама тете Вильгельмине, – я больше не верю ни в какие демонстрации. Нам нужно вооруженное восстание,