Фронт - Лариса Михайловна Рейснер

выбитая из рук игрока и брошенная ему обратно в лицо, битая, шельмованная карта продолжает жить в качестве рядового депутата. Но лучшая ее пора позади. На красном ковре рейхстага разбросано великое множество этих разрозненных, отыгранных колод. Они продолжают голосовать, но к почестям продвигаются более молодые аспиранты, еще не лишенные своей провинциальной политической девственности. За спиной старых бретеров, проходящих мимо, с благоговением и завистью называют цифры взятых ими кушей, их художественные предательства, их блистательные скандалы. Галерея обесчещенных, битых, мятых физиономий, но сумевших и успевших лизнуть от сладкой власти. Голые среди голых, они ходят и не стыдятся. Между этими бывшими толпятся рои более подвижных, глупых и настойчивых – будущих правителей. Целая стайка их жужжит и жмется возле Брайтшайда, окруженного цветником политических попутчиц. Немножко похоже на черную биржу, но в общем благозвучно, благоуханно и изгибисто. Здесь же пасется гордость и украшение рейхстага, чуть не единственная его политическая журналистка – маленький черный выкидыш, завернутый в лист неприличной биржевой газетки. Правые ходят, как на скачках. Белые гамаши, блестки стекла под вздернутой бровью, треугольник носового платка на груди. На свою половину буфета, совершенно отделенную от кормушки демократической партии, они проходят, как в салон, где не рискуют встретить ни одного неблагородного. Впрочем, туда же, рядом с аристократическими, истинно прусскими дамами, жесткими, безобразными и высокомерными, привыкшими пить свою чашку fi ve о'clock tea в чаду политических сплетен, наступая на их меха и волочащиеся сухие, как у старых ящериц, хвосты, вкатываются и жирные банковские и промышленные патриоты, такие крикливые и толстые, что листы черной «Крестовой газеты», торчащие из карманов правых депутатов, должны бы покоробиться, а кресты на них, христианско-фашистские кресты, завертеться волчком. Увы, это денежные мешки, и завтраки, пожираемые ими в антрактах, обильнее, питательнее и дороже тех, которыми подкрепляются чистокровные юнкеры.

За столами СПД – сосиски, кофе и тревога. Все входы и выходы рейхстага оцеплены. Полиция хватает за шиворот всякого проходящего; у дверей – старейшие лакеи, эти евнухи политического гарема, знающие в лицо каждую из его законных жен и каждую из любимых наложниц, собственноручно испытывают и пропускают народных представителей. Внутри, у газетного киоска, стоит веселый рослый малый, полицеймейстер города Берлина, и впивается в лицо каждого депутата своим ясным пытливым взглядом, стараясь распознать преступный элемент. Мимо него господа-делегаты, делая открытое чес тное лицо, бегут по своим надобностям. И все-таки, несмотря на все меры предосторожности, вдруг коммунисты что-нибудь устроят. Совершенно бессмысленный, панический страх – а вдруг Реммеле прорвется, сделает скандал, бросит бомбу с вонючими газами и взорвет весь рейхстаг? Имя Реммеле повторяется, как навязчивая идея. Его появления ждут, как выстрела в театре. Его жуют, проглатывают, опять отрыгают и снова жуют. Появись сейчас этот Реммеле с граммофонной трубой или кашляни каменный унтер на своем мраморном обрубке – и этот парламент позорно разбежится. Генерал Сект это тоже знает и пока не делает классического движения своей коленкой, жеста, с такой чудной живостью описанного в вольтеровском «Кандиде».

К судьбе Германии и к ее революции парламентская игра никакого отношения не имеет. История, подобно огромным статуям, лежащим у фонтана перед рейхстагом, давно повернула к нему свой чугунный зад.

Итак, они интригуют, торгуются и воюют за власть.

За власть. Генерал Сект, вы смеетесь? Не правда ли? В этом высоком доме ее давно нет; но вокруг ее запаха, вокруг жирных следов, оставленных на страницах конституции немытыми руками прежних депутатов, все еще роятся надоедливые, неотступные и неистребимые рои политиканствующих филистеров. Как мухи. Осталась одна бумажка, пустая, скомканная, выброшенная бумажка, но ее облепляют, но ней ползают, вокруг нее жужжат…

Зал заседаний. Кто-то говорит. Взрыв хохота. Ему отвечают справа. Долгий радостный хохот. Крики слева. Циничный утробный хохот. Это премьера германского рейхстага, его великий день.

Дети рабочих

Берлин голодает. Каждый день на улице, в трамваях и очередях подбирают людей, упавших в обморок от истощения. Голодные кондуктора ведут трамваи, голодные вожатые мчат поезда вдоль кромешных коридоров подземных дорог, голодные работают или без работы дни и ночи скитаются в парках и в пригородных поселках.

Голод висит на автобусах, закрывая глаза на крученой лесенке империала, мимо которой, как пьяные, несутся рекламы, пустота, автомобильные гудки. Голод стоит на страже у царственных прилавков Вертхейма и, получая двадцать миллиардов в неделю (в то время как фунт хлеба стоит ровно десять), суетливо и бережно обслуживает сотни универсальных магазинов, пустующих, но набитых богатством, золотых от света, чистых и респектабельных, как международные банки. Эта барышня, у которой на заостренном треугольнике лица только синеватые вдавлины глаз, немного пудры и заискивающая улыбка, честно делает стойку у десятидолларового сапога, у тридцатидолларового пледа, падает в обмороки от голода, продается за полторы копейки по старому курсу, но с чисто немецкой аккуратностью, с электрической быстротой исчисляет спекулянтские биллионы и триллионы, вносит их в счет восхитительным почерком, которым обладает вся эта нация глубоко грамотных людей, и, дождавшись очередного сокращения штатов, безропотно отвязывает свой передник продавщицы, все еще не смея отклеить от лица искательную голодную улыбку.

На стенах огромных домов, повернувших к окнам летящих мимо поездов свою голую спину, расписанную рекламами, еще кричит и торжествует прежний избыток накопленных сил, лопается от сладкого жира банка конденсированного молока, и дети-гиганты со щеками розовыми и круглыми, как седалище, со счастливой белокурой улыбкой, заносят над городом плитку шоколада, похожую на фонарный столб. Но настоящие, живые дети из-за голода перестают ходить в школы, матери, проводив их туда, просят учительницу отпустить детей домой, если во время занятий им сделается дурно. А как может ребенок выдержать все учебные часы, если в течение утра и всего предыдущего вечера он абсолютно ничего не ел?

За последние месяцы детская смертность сделала высокий острый прыжок на черных диаграммах немецкой статистики. Туберкулезные плевки густо облепили жизнь таких кварталов, как Вединг, Риксдорф и Обершеневейде, столицы AEG, электричества, автомобильных трестов, самых величественных локаутов, протекающих под прикрытием артиллерии, и первых тысячных митингов, на которых в эти ранние октябрьские дни, так непохожие на наши, немецкие рабочие учатся петь «Интернационал». Эта поздняя европейская осень, так медленно идущая на ущерб, так осторожно замораживающая ясные берлинские ночи, унесла тысячи рабочих детей. Никогда еще со времени войны крупозное воспаление легких не съедало столько жизней, по капле выхаркивающих себя в хлебных очередях, выгуливающих часы своего жара, удушья и голода в нескончаемых прогулках безработицы.

Без работы! Не недели, не месяцы – год, больше года. И, конечно, жена и